Главная страница 1
скачать файл





ИЗ ИСТОРИИ ИДЕЙ
1
Наше время – век прошлый и век нынешний – может и должно быть охарактеризовано, как эпоха расцвета наук о природе и матема­тики. Мы видим на каждом шагу проникновение их в окружающую жизнь; они влияют самым могущественным образом на ход религиозно­го сознания в человечестве, изменяют философские построения, глубоко проникают в искусство, обусловливают всю технику и с ее помощью совершенно изменяют бытовой уклад и государственную жизнь нашего времени.

Мы встречаемся здесь с новым фактором всемирной истории, новым явлением, которого напрасно стали бы искать в прошлом.

Когда этот фактор появился? Когда вылились в современные формы точное знание и математика, когда они достигли такого значения, что с ними пришлось считаться в жизни и в государственных начинаниях?

Мы напрасно стали бы искать ответа на этот вопрос в обычных и распространенных представлениях о ходе истории человечества. Мы гово­рим об эпохе Возрождения наук и искусств, но наук, далеких от точно­го естествознания и математики. Эпоха Возрождения не есть эпоха со­здания современного естествознания и математики. Мы говорим об «эпохе открытий», но эта эпоха несколькими поколениями отделена от расцвета точного знания. И Возрождение, и эпоха открытий явились эпо­хами подготовительными, создали почву, на которой выросло идейное те­чение, по своему значению более мощное и более глубокое, чем эти два великих перелома в истории человеческой культуры.

Мы говорим об эпохе церковной реформы – реформации. Однако реформация не только не связана генетически с расцветом точного знания и математики, но во многом она явилась средой, им враждебной, в луч­шем случае безразличной их росту и значению.

Позже, для XVII в., мы говорим о создании новой философии, для XVIII в. – об эпохе просвещения и об их влиянии на весь уклад чело­веческой жизни. Здесь мы встречаемся уже с новой наукой и с новой математикой как готовыми созданиями, видим их влияние на человече­скую жизнь, однако, оцениваем в ней не их, но их отражения в фило­софских идеях и построениях.

В общем ходе истории человеческой культуры, в обычных о ней представлениях нет места истории того перелома, который совершился в человечестве вхождением точного знания в его жизнь и привел впервые в многотысячелетнем его существовании к новым, неслыханным раньше формам и укладам быта и общественного строя.

Перелом этот совершился в XVII столетии. В это столетие впервые наука о природе и математика вдвинулись в жизнь, получили значение, как изменяющие условия человеческого существования исторические силы.

Никогда раньше этого не было, и напрасно стали бы мы искать ана­логий эпохи XVII – XX столетий в прошлом человечества. Недаром это и сознается сейчас, когда на наших глазах все ярче и сильнее выступа­ет мировая история, охватившая, как единое целое, весь земной шар, совершенно покончившая с уединенными, мало зависимыми друг от дру­га культурными историческими областями прошлого.

Несомненно, корни научного знания теряются в бесконечной дали ве­ков былого. Мы сталкиваемся с ними в первых проблесках религиозного сознания, коллективного художественного творчества или в начатках тех­ники, а их следы мы находим в самых древних остатках человечества, в самых первобытных и диких укладах человеческого общежития.

Но эти первые проблески религиозного вдохновения, технических навыков или народной мудрости не составляют науки, как первые про­явления счета или измерения не составляют еще математики. Они дали лишь почву, на которой могли развиться эти создания человеческой лич­ности. И для этого мысль человека должна была выбиться из рамок, созданных вековой, бессознательной коллективной работой поколений – работой безличной, приноровленной к среднему уровню и пониманию. Зарождение научной мысли было формой протеста против обычной на­родной мудрости или учений религии. По-видимому, это совершилось за шесть столетий до Р. Х. в культурных городских общинах Малой Азии.

Но эти первые шаги научного творчества были слабы и ничтожны. Едва ли они могли быть заметны в окружающей жизни, шедшей своим бессознательным укладом, не дававшим места новому созданию челове­ческой личности. Реальной исторической силой, меняющей жизнь данно­го времени, они не были.

Прошло много столетий, прежде чем эти первые зачатки научного мышления могли в свою очередь явиться силой в жизни человечества, более мощной или равной другим, творящим его историю, факторам. Еще в XVI столетии мог быть спор, нужны или нет в жизни те естественно­научные и математические знания, которые в это время были в распо­ряжении человечества; еще в эту эпоху практика мастерских, рудников, военного, даже морского дела безнаказанно обходились без тех данных, которые даются наукой. В это время во многом долголетняя выучка практического деятеля давала ему большие знания, чем то, что мог ему дать накопленный в книгах или в преподавании научный опыт, научное обобщение. Все это изменилось в XVII столетии; здесь мы видим ясный перелом, когда научное знание стало опережать технику, когда получен­ные с его помощью приложения к жизни стали оставлять позади себя коллективные создания технических традиций и навыков. В эту эпоху научное представление об окружающем мире стало в резкое противоре­чие с вековыми созданиями религиозных или философских, или обыденных представлений о Мире, и вместе с тем оно смогло доказать на деле зна­чение своих положений, ибо оно дало, несовместимые со старыми представлениями, неожиданные для него применения в мореходном и военном деле, технике, медицине. В то же время новая математика впервые открыла перед человечеством новые горизонты познаваемого и приемы исчисления, несравнимые и оставившие далеко позади за собой те начат­ки геометрии, которые преподавались в школах или передавались в ма­стерских, те формы арифметики, которые перешли школьным путем от прежних времен или создавались в торговых и банкирских конторах. Эти создания тысячелетий были детским лепетом перед тем, что в XVII в. в форме новой математики стало открываться перед челове­чеством.

XVII век явился началом нового времени, вхождения в историю человечества новой меняющей ее силы – наук о природе и тесно с ними связанной математики. То, что явно зародилось в этом веке, в последующие получило лишь дальнейшее развитие. Конечно, разница между началом XVII и началом XX в. в этом отношении огромная, но не будет ли еще большей разница между XX и началом XXIII в.?


2
Странным образом этот великий перелом в истории человечества не получил себе ясного выражения в обычных представлениях образованно­го общества о своем прошлом.

Причиной этого является, с одной стороны, слабое развитие истории научного знания, а с другой – малое проникновение ее в школьное преподавание и в популярную научную литературу.

Нельзя сказать, чтобы история науки и научного творчества не при­влекала к себе внимания исследователей. Неизбежно ими должны были являться обычно далекие от истории натуралисты и математики. История математики давно уже считается одним из очень обработанных отделов истории культуры. Значительно меньше обращала на себя внимание исто­рия естествознания и история техники. Но и здесь для истории опытных наук – химии, физики, механики – и для истории географии, астрономии или анатомии мы имеем огромную, все растущую литературу. В общем здесь сейчас издано много документов, произведена большая работа ис­торической критики, выяснены многочисленные факты. Значительно хуже обстоит дело с историей описательного естествознания – зоологии, бота­ники, минералогии или таких наук, как геология, почти всех отделов тех­ники. Здесь область научного изыскания едва затронута приемами со­временной исторической науки. Однако и здесь сейчас заметно ожив­ление. Создаются научные общества для изучения истории естествозна­ния и техники в широком смысле этого слова, зарождаются специальные, посвященные им научные журналы. Но всего этого недостаточно по срав­нению с областью неизученного.

В общем история науки все еще является областью, где возможны неожиданности – такие открытия, какие немыслимы в истории филосо­фии, религии, литературы и даже искусства. Достаточно вспомнить новые работы Дюгема, открывшие нам для истории механики и геологии в За­падной Европе не только новые произведения, но и негаданные средне­вековые научные течения, державшиеся столетия; новые, забытые имена великих ученых, как Альберт из Саксонии или Иордан Неморарий, о жизни которых мы почти ничего не знаем и о влиянии которых на по­следующую, а следовательно, и на нашу, мысль не догадывались.

В истории науки область, охваченная исторической критикой, ничтож­на по сравнению с тем, что осталось ею не тронутым. В этом смысле ра­бота, здесь сделанная, не может даже сравниваться с тем, что достигну­то за тот же период времени в других отделах истории культуры – в истории религии, философии, литературы или искусства.

Самый характер истории науки, по существу, отличает ее от истории других течений культуры. Ибо в истории науки ход ее современного развития заставляет искать и видеть в ее прошлом то, о чем и не до­гадывались прежние исследователи. Во второй половине XIX в. победа эволюционного принципа в биологических науках заставила искать в про­шлом науки его проявления, заставила переоценить историческую роль научных вождей прошлого – Кювье, Линнея, Бюффона. Из темных за­бытых научных рядов она выдвинула Ламарка. История зоологии или бо­таники в XVII или XVIII вв., написанная до дарвинизма и после него, по существу суть создания, резко различные. Сейчас на наших глазах мы переживаем то же самое в истории физики. Иной представляется нам роль Ньютона в учении об истечении, и по существу иной является оцен­ка нами спора сторонников теории волнообразного колебания эфира со сторонниками теории истечения, чем это было лет 10–15 назад...

История науки и ее прошлого должна критически составляться каж­дым научным поколением и не только потому, что меняются запасы на­ших знаний о прошлом, открываются новые документы или находятся новые приемы восстановления былого. Нет! Необходимо вновь научно перерабатывать историю науки, вновь исторически уходить в прошлое по­тому, что благодаря развитию современного знания, в прошлом получа­ет значение одно и теряет другое. Каждое поколение научных исследо­вателей ищет и находит в истории науки отражение научных течений своего времени. Двигаясь вперед, наука не только создает новое, но и не­избежно переоценивает старое, пережитое.

Уже поэтому история науки не может являться безразличной для вся­кого исследователя. Натуралист и математик всегда должен знать про­шлое своей науки, чтобы понимать ее настоящее. Только этим путем воз­можна правильная и полная оценка того, что добывается современной наукой, что выставляется ею, как важное, истинное или нужное.

В сущности, мы имеем два критерия оценки научной истины, отли­чия преходящего от вечного. Один путь – путь философской критики, связанный с теорией познания, другой путь – путь исторической крити­ки, связанный с историей науки.

При всем несовершенстве и неполноте этого второго пути, математик и, особенно, натуралист в большинстве случаев останавливается на нем, так как он дает ему прочную почву для суждения и не выводит его из рамок работы, к которым он привык к научной области. Мне кажется, что, даже избрав первый путь – путь теории познания, он должен, для того, чтобы разобраться в противоречивых и неизбежно, по существу, несогласимых построениях теории познания, или, вернее, различных фи­лософских теорий познания, обратиться к истории философии и истории науки. Только после этого он может применить безнаказанно теорию познания к оценке науч­ных построений или текущей научной работы.


3
Если, таким образом, для каждого мыслящего натуралиста пред­ставляют интерес и значение исторические исследования прошлого нау­ки, то они приобретают особую важность, когда касаются эпохи, в кото­рой научная мысль стала впервые исторической силой – эпохи зарож­дения нового знания – XVII столетия.

Этой эпохи касаются две новые интересные работы – Е. Спекторского и Н. Алексеева. Оба они подошли к одной и той же теме: к влиянию рас­цвета естествознания и математики в XVII в. на общественные науки того времени. Они пытаются проследить влияние вызванных им идей в этих областях знания и в последующие столетия, доходят до течений на­шего времени. В работе Алексеева тема исследования более широкая; он касается многих течений нашего времени, XIX столетия, генетическая связь которых с идеями XVII в. очень отдаленная, может быть, суще­ствует только в построениях исследователя. Этим течениям, в том числе очень интересной критике исторического материализма, посвящена бóльшая часть его кни­ги. Но все же и из его книги ясно выступает перед читателем значение естественнонаучного движения XVII века в истории наук об обществе.

Философский интерес и философская подготовка обоих исследователей заставляет их обращать исключительное внимание на влияние естество­знания и математики, главным образом на философские основы общест­венных наук, оставляя в стороне конкретное содержание научных тече­ний, на них построенных. В то же самое время, особенно в работе Алек­сеева, благодаря характеру поставленной автором задачи, мы имеем дело с искусственным перемещением материала вне его исторической обста­новки: автор оставляет в стороне, откладывая до будущего тома, влия­ние естественных наук, биологических и «органических» (?), ибо «исто­рически биологические аналогии выступают зачастую наряду с механи­ческими, но логически (они) не имеют с последними ничего общего»1. Едва ли можно согласиться с этим мнением автора, но, как бы то ни было, в его работе, благодаря этому, оставлено пока без рассмотрения влияние на науки общественные широких и крайне своеобразных тече­ний естествознания. В действительности и в работе Е. Спекторского огромная область влияния естествознания осталась без рассмотрения. Увлекшись развернувшейся перед ним темой, автор не закончил намечен­ной работы, напечатал ее обрывок.

Оба исследователя подходят к своей исторической теме не как исто­рики, но как философы. Несомненно, мы найдем в их работах ряд новых исторических данных (например, глава о Вейгеле, учителе Пуффендорфа и Лейбница в книге Спекторского), еще больше указаний на воз­можные или действительно существовавшие зависимости в истории мыс­ли. Но оба автора подходят к предмету с готовыми философскими вопросами и философскими пост­роениями, они выбирают в имеющемся материале то, что является им нужным в их исканиях. Путем истории научных идей они пытаются по­дойти к решению философских вопросов, к исканию возможных путей познания.

С этой точки зрения, любопытны диаметрально противоположные оценки одного и того же явления. То, что является для г. Спекторского выражением истины, упадок чего представляется для него несчастным событием в истории мысли, то его философскому антагонисту, г. Алексее­ву, рисуется как раз наоборот. Спекторский стремится, например, на фоне исторических построений, чрезвычайно принизить философское значение Канта, к которому в конце концов восходят философские построения Алексеева. В тонком, местами глубоком и интересном, анализе различных течений научного позитивизма, позитивного рационализма и т. п. Алек­сеев разрушает то, к чему, по-видимому, стремится философская мысль Спекторского. Оба автора, основываясь на аналогичных или даже на од­них и тех же явлениях, приходя к взаимно исключающим выводам, уве­рены в истинности своей оценки хода мысли человечества или, по край­ней мере, в верности пути, ими выбранного для этой оценки. И возмож­но, что доля справедливого есть у каждого из них; вероятнее, впрочем, что в целом оба неправы. Однако я далек от мысли вмешиваться в чуждый мне философский спор. На тот же вопрос можно посмотреть с другой, не с философской, а с исторической точки зрения. Оценка совершавшегося при этом отхо­дит на далекий план, на первое место выступает восстановление происхо­дившего процесса. С этой, исторической, точки зрения важно подойти к выяснению возможности выбранного ими пути решения философских вопросов.

Мне кажется, что, увлекшись философской работой, оба автора едва ли верно представили ход совершавшегося в XVII в. идейного течения и, в частности, дали едва ли отвечающее фактам изображение взаимоот­ношения естественнонаучно-математической мысли и философии в XVII столетии.



Великий перелом естествознания и математики в начале XVII сто­летия могущественно отражался на философском мышлении, привел во второй его половине к созданию новой философии. Творцы новой фило­софии того времени – Бэкон, Декарт, Гассенди, Галилей, Спиноза, Гоббс, Паскаль, Мальбранш, Локк, Беркли, Лейбниц – были широко образованны­ми учеными, находившимися на уровне естествознания и математики своего времени; некоторые из них, как Декарт, Паскаль, Галилей или Лейбниц, и в этих областях человеческой мысли стояли в первый рядах, являлись творцами нового. Их философия теснейшим образом связана с развитием естественнонаучной и математической мысли их времени, вся целиком на ней основана. Всем известно могущественное влияние их философской работы на все стороны умственной, художественной, религиозной жизни человечества. Она отразилась и на росте общественно-юридических наук, глубочайшим образом повлияла и на работу естествознания и матема­тики.

Через новую философию в область юридических и общественных наук неизбежно проникло влияние нового естествознания и математики, на которых она строилась. Влияние это сказывалось двояким образом: с од­ной стороны, оно было влиянием формального характера, являлось по­пыткой перенести в область социологии ту форму научных построений, которую, казалось, так удачно удалось приложить к математике, механи­ке, астрономии и которая в это время господствовала в физике. Это выразилось в приложении к науке об обществе привычного для новой фи­лософии дедуктивного метода, к попыткам геометрического и механиче­ского способа рассмотрения наблюдавшихся в этой области явлений. Здесь должна была произойти та же самая переработка построений средневековых юристов и трактатов великих схоластиков, какая в это время произошла для них в области механики или физики. К сожалению, в работе Спекторского, вопреки поставленной им задаче, мы напрасно ста­ли бы искать выяснения этого процесса, существование которого ясно из его собственных отдельных указаний (например для Гуго Гроция). В конце концов приложение механических или геометрических способов исследования привело к чисто формальным внешним научным построе­ниям, в виде пансофических систем или всеобщей математики2. Оно вылилось в пустую форму, лишенную содержания. Как мы бы ни объ­ясняли это явление, несомненно, что здесь полученный результат не от­вечал затраченным на него усилиям. Считать ли это неизбежным след­ствием особого характера наук об обществе, о явлениях, связанных с че­ловеческой личностью, как это делает Алексеев; или видеть в нем результат несоответствия между состоянием науки того времени и при­ложенным к ней правильным и неизбежным приемам исследования, как думает Спекторский; или объяснять его как-нибудь иначе – факт оста­ется ясным и бесспорным: результат приложения к данным отраслям знания дедуктивного метода в XVII в. потерпел крушение и привел к ничтожным выводам в области наук об обществе. Напрасно, однако, было бы думать, как это допускают оба исследователя, что эти философские приемы научных исканий привели к лучшим результатам и в области наук о природе. И здесь в действительности их значение было ничтож­но. И здесь они смогли свести в систему добытые истины, но не помог­ли ни в чем их открытию. Замена физики великих схоласти­ков формальной физикой картезианцев не являлась научным прогрессом и исторически оказала очень слабое влияние на построение теоретической физики или механики нашего времени, некоторые боковые корни кото­рой одинаково идут и в глубь логических силлогизмов великих схола­стиков и в основанные на новой механике дедуктивные построения новой философии. Несомненно, что главное свое содержание теоретическая фи­зика нашего времени отнюдь не получила из тех научных течений XVII столетия, которые созданы философскими построениями пансофического, пангеометрического или иного характера. Для этого природное явление, являющееся ее объектом, было слишком сложным. Анализ со­временной теоретической физики и механики оставит в ней ничтожную долю на влияние философской дедукции, идущей от XVII столетия. В резком разногласии с изложением истории мысли от XVII века Спекторским и Алексеевым мы должны признать, что и в области точного естествознания дедуктивный метод философов потерпел тоже крушение, как и в области социологии. Это есть исторический факт, и с ним мы должны считаться. Часто говорят о ничтожном – историче­ски – значении индуктивного метода Бэкона в приложении к достиже­нию естественнонаучных истин. То же самое, однако, целиком приложимо и к дедуктивному методу его противников. Картезианская физика оказалась столь же далекой от исторически добытой человеком физики, так же мало вела к ней, так же была груба по сравнению с природным явлением, как мало способствовали его познанию грубые физические аналогии Бэкона. Формальные приемы философских построений вско­ре – уже к концу XVII и окончательно в начале XVIII в. – потеряли свое значение даже в математике, как только высший анализ стал по­лучать в ней силу и влиять на ход работы в этой области чистого умо­зрения.

Поэтому мы должны внести поправку в работы Спекторскаго и Але­ксеева, изменяющую их построения. В области социологии потерпело крушение не то течение, которое привело к созданию великого здания современного точного знания и ма­тематики, как думают об этом оба автора, а то самое течение, которое и в этих областях человеческой мысли оказалось пустым и бесплодным.

Но наряду с таким логически формальным влиянием естествознание и математика оказали и другого рода, более глубокое влияние на ход общественно-политической мысли. К сожалению, в работах Спекторскаго и Алексеева обращено внимание на одну только сторону этого влияния. Расцвет точного знания и математики, с одной стороны, вызвал попытки применения в области общественных наук тех новых представлений, какие были введены наукой и выросшей на ней философией XVII столетия при объяснении явлений природы, и с другой стороны – он вызвал попытки изучения новых явлений, которые не могли быть замечены раньше и стали доступны лишь в атмо­сфере нового научного мышления. Оба автора почти совершенно оставляют без внимания эту последнюю сторону влияния новой науки – естество­знания и математики; они обращают преимущественное внимание на изучение новых введенных этим путем в науку представлений. А между тем именно в XVII столетии – под влия­нием естествознания и математики – видим мы первые попытки проник­нуть в новые научные области. В это время выясняется существование особых явлений социальной жизни, кладется основание статистике, антропологии, этнографии, первых научных изложений явлений народно­го богатства и финансов. Здесь в конкретной работе собирания фактов и выяснения явлений начали созидаться те новые научные дисциплины, ко­торые наряду с ростом исторических наук привели в конце концов к великим обобщениям XVIII и XIX столетий в области наук о человеке.

Оставляя в стороне эту область вновь открывшихся перед научной мыслью явлений и переходя к новым представлениям, введенным в со­циологию XVIII в. под влиянием естествознания и математики, мы встре­чаемся с такими теориями, которые обычно считаются созданиями науки XIX столетия, но которые мы находим в полном объеме у забытых уче­ных XVII в. Таковы – представления о социальной физике и социальной механике, учение об обществе, как естественном явлении. В работах по­лузабытых ученых XVII столетия мы встречаем, например, попытки на­учных построений и обобщений, которые одно время считались создания­ми Огюста Конта, потом были перенесены в XVIII в. к Тюрго или к французским физиократам и которые сейчас надо продвинуть еще на столетие в глубь прошлого.

Восстановление полузабытых учений XVII в. и постановка их в историческую связь с явлениями мысли XVIII — XX веков несомненно представляет заслугу обоих русских ученых; их изложение заслу­живает самого серьезного внимания и читается с огромным интересом. Ибо в этих забытых учениях видим мы попытки подойти к теории общественных явлений, не потерявшие сами по себе значения; сверх того они теснейшим образом генетически связаны с жи­выми учениями нашего времени, с которыми мы сталкиваемся до сих пор – с построениями позитивной социологии, исторического материализ­ма... Любопытна сама по себе формальная аналогия некоторых из этих учений с атомистическими теориями, где место атома занимает неделимое общественного организма – теоретический человек, свойства и проявле­ния жизни которого могут быть сведены к формальным выражениям, очень напоминающим построения теоретической физики – в ее элемен­тарных проявлениях.

В нашем языке и в нашем мышлении на каждом шагу мы чувствуем отголоски этих былых механических и физических представлений о человеческом обществе. Мы говорим о равновесии сил, центробежных и центростремительных силах общества, условиях устойчивости и неустойчивости в общественных отношениях, железных законах производства или распределения богатств... Все эти отражения в языке когда-то жившего течения мысли – отголоски XVII столетия.


4
Несомненно, перенос в область социологии научных идей и конструк­ций, выросших на почве естествознания и математики, не принес тех результатов, какие от них ожидались. Нет у нас ни социальной физики, ни социальной механики; далеки, в общем, методы исследования и осо­бенно формы представлений общественных наук от методов и схем есте­ствознания. В любопытных страницах Спекторский и Алексеев рисуют нам историю неудачных вторжений в область общественных наук философских учений, развившихся из новой философии XVII века, полное крушение старых и новых попыток: приложения в этой области тех приемов научной работы, которые, казалось, так плодотворны были в учеши о природе.

Отчего это произошло? Являются ли эти попытки по суще­ству невозможными, вследствие коренного различия явлений обществен­ных и явлений, охваченных научными методами естествознания, как это думает Алексеев? Или эти попытки были преждевременны, время для них не приспело, а в но­вой научной обстановке, с новым, накопленным двухсотлетней работой опытом результаты усилий будут иные, как думает Спекторский? Или, может быть, были иные причины этого, не принятые во внимание обоими исследователями – причины, которые указывают, что явление, которое перед нами раскры­вается здесь в области истории идей, было гораздо более сложным, чем это вытекает из схем, данных авторами?

Нам кажется, что именно так обстоит дело. Мы уже видели, что по­пытки приложить к исканию научных истин, полученных дедуктивным философским путем логических построений, кончались неудачей не толь­ко в социологии и общественных науках, но и в естествознании. Оче­видно, следовательно, причина неудачи, по крайней мере, отчасти, коре­нится в недостаточности философского метода работы в применении к научной области явлений.

Мне кажется, что изучение фактов – истории естествознания и ма­тематики – позволяет считать, что неудача целиком может лежать в этой области – в несоответствии философских приемов работы, хотя бы основанных на естествознании и математике, с объектом работы – с под­чиненными научной работе явлениями. Этого несоответствия достаточно для объяснения хода исторического процесса, и нет надобности искать причин неудачи в коренном различии двух проявлений человеческой мысли – наук естественных и наук исторических – или в неполноте науч­ного материала.

Это несоответствие вызвано было в значительной мере тем, что об­ласть научных построений, охваченных философией, была узка и огра­ничена по сравнению с тем, что в действительности вошло в это время в научно- познанное. В область наук социальных через философию были внесены научные представления, не отвечавшие тем, которые в это время в действительности являлись движущей, живой, созидающей силой в науках о природе.

Для того, чтобы выяснить это, попробуем возможно кратко всмотреть­ся в наблюдаемое явление – в историю естествознания и математики в XVII столетии в связи с их отношением к философии.

Прежде всего бросается в глаза, что в XVII в. в области естество­знания видно очень резкое разделение на два различных лагеря. Только часть научного естествознания оказалась связанной с новой философией и явно порвала со старыми учениями философской мысли. Проще всего это можно проследить по отношению к Аристотелю. В то самое время, как сторонники старой схоластической науки и философии ополчились против новых течений науки и философии, боролись с Галилеями, пыта­лись остановить поток новых открытий в области физики, механики, аст­рономии, разрушавший вековые навыки мысли – в их среде были многие из тех натуралистов, которые своей научной работой положили осно­вы современной зоологии, ботаники, минералогии. Не прервалась в пер­вые десятилетия этой борьбы старого с новым и традиционная связь химии с боковыми течениями старой схоластической философии. И точные экспериментаторы химики были в это время в лагере защитников философски старого, а не сторонников новой философии.

Новый Аристотель, которого дали нам гуманисты, оказал огромное влияние на развитие описательного естествознания; в то самое время, как физика – и новые философы – боролись с ним и с его ролью в фи­зике и философии, одновременно изучение его творений, в их новой, бо­лее точной, форме оказало огромное влияние на рост описательного есте­ствознания. Оно воспользовалось первыми успехами филологической критики не в меньшей степени, чем воспользовалась ими история. Из­учение древних и в области естествознания, и в области истории сказа­лось одинаковом образом: от них, от старых изложений Фукидида и Та­цита восходили к изучению новых исторических явлений – к истории событий, неведомых древним и неизвестных им форм исторической жиз­ни. От Птолемея и традиционных древних карт – через портуланы, на­копленные работой толпы, – переходили к современной картографии. Феофраст, Аристотель, Диоскорид в новых изданиях явились наряду с наблюдением природы исходными путями научного возрождения в XVII столетии, к ним приноравливались новые научные систематики, изложение новых растительных и животных форм. Это все происходило одновременно с тем, что великие ученые физики и математики резко раз­рывали со старыми традициями. В то самое время, как в той среде воз­можно было презрительное отношение к гуманистическим и филологиче­ским изысканиям, здесь впервые наблюдатели-натуралисты были гу­манистами.

В то же самое время вековая работа алхимиков все более пополня­лась техническими навыками рудного дела, созданиями художественных мастерских; она вносила в научную область вековые или коллективные навыки, одинаково далекие и от старой схоластики, интересов гуманиз­ма или созданий новой философии. В эту область долго не могла про­никнуть математика; здесь не было места механике. В общем чужда ос­тавалась ей и философская мысль XVII столетия.

Плоды этих течений исторически сказались одновременно. Как раз в XVII столетии были положены начала не только новой математике, астрономии, физике и механике, но и новой химии, описательному ес­тествознанию. Все вместе создало расцвет новой науки.

Но лишь часть ее оказала влияние на создание новой философии. Она изошла от наук дедуктивных – новой механики, геометрии, теоре­тической астрономии, и лишь случайно и временами оказывало на нее влияние какое-нибудь далекое от этих областей мысли явление, как, на­пример, открытие мира микроскопически мелких существ Левенгуком, роль которого правильно оценена и Спекторским. В общем новая философия XVII в. была чужда или даже враждебна описательному естествознанию или далекому от математики научному опыту.

Когда философия вносила свои новые определения и задания в науки общественные – она опиралась не на все естествознание своего времени, а на его часть, и под именем научного изучения природы ею понималась лишь малая область этих явлений, уже наукой захваченных.

А между тем в дальнейшем области, оставленные в стороне новой философией и генетически, действительно, с ней не связанные или мало связанные, получали все большее и большее значение. XVIII век есть в значительной мере их век. В это время создались целые науки и беско­нечные области точного знания, где так же мало могло быть приложено математическое или механическое освещение явлений, как мало оно мог­ло быть приложено к области наук исторических. База философского мышления оказывалась слишком узкой по сравнению с базой науки, на которой она пыталась создать себе вечное здание. В то самое время, как она пыталась приложить к области наук социальных извлеченные ею из области математики и естествознания принципы и положения – ма­тематика и естествознание коренным образом изменили свой характер. В XVIII столетии картина знания была по существу иная, чем в XVII в.: мелкое наблюдение восторжествовало по своим результатам над отвле­ченной дедукцией, вместо сухих и отвлеченных геометрических построе­ний, или движений точек, или вихрей перед человечеством развернулась поразительная по силе красок, беспорядочности и изменчивости живая природа, вполне доступная научному исканию.

Научные задания, которые ставились в это время в действительности, и те, которые были поставлены творцами философии XVII в., оказались несовместимыми не только в социологии, но и в новых науках – геоло­гии, ботанике, зоологии, минералогии, химии, экспериментальной физике.

В то же время эти области знания – новое естествознание – нашли себе опору вне философских течений и вне математики – в области исто­рического знания. Естественная история стояла по методам работы в это время наряду с историей политической или государственной. В XVIII в. Бюффон давал характеристики или биографии животных, сравнимые с характеристиками, даваемыми человеческим индивидуумам или психоло­гическим типам историками и моралистами.

Это новое естествознание могущественно влияло на социальные нау­ки. Но оно шло вразрез со стремлениями ввести в них механические или физические представления, разрушало рационалистическую работу но­вой философии в этом направлении. Ибо в это время все новые и новые области знания укладывались в научные рамки, которые сами, казалось, ничего не имели общего с математикой или механикой. Если временами и здесь высказывалась, в XVIII веке, вера в возможность свести в конце концов всю природу, во всем ее бесконечном разнообразии, в рамки ме­ханического или физического понимания, перевести ее на язык матема­тических формул или механических моделей – этой вере немногих лиц резко противоречила практика многих поколений натуралистов.

Едва ли когда вековой антагонизм – отражение разных корней их исторического генезиса – между математиками и натуралистами дости­гал таких размеров, как в эту эпоху расцвета описательного естество­знания.

XIX век многое сгладил. Не столько мир математических формул, сколько мир механических моделей достиг поразительных результатов в объяснении явлений природы. Казалось, после него могла быть вновь поставлена задача перенесения их в область социологии, задача, столь ярко разбитая ходом времени после XVII столетия.

Но в научном движении XIX в. мы, наряду с развитием математики и естествознания, видим колоссальное развитие наук исторических. Их существование, столь далекое от математических умозрений или меха­нических моделей, делает попытки внести эти модели или обобщения в область социологии столь же мало вероятными, как делало их в XVIII столетии развитие нового естествознания. К тому же сейчас и в пре­делах естествознания, область, стоящая за границами математики и ме­ханических моделей, не уменьшается вековым ходом научного знания, но скорее увеличивается. В общем и сейчас математические формулы и механические модели играют роль не большую, чем прежде – если только мы обратим внимание не на отдельные области знания, а на всю науку в целом. Идет работа Сизифа: природа оказывается более сложной, чем разнообразие – бесконечное – символов и моделей, созданных нашим сознанием.

При таком ходе истории мысли, изучение его не может дать никакого ответа на вопрос о возможности или невозможности охватить науки общественные теми же представлениями, какие выработаны из изучения природы, и, может быть, поэтому Спекторский и Алексеев, исходя из одних и тех же явлений, пришли к диаметрально противоположным философским выводам, ставши на почву исторических изысканий движения научных идей. Данные ими исторические картины, являясь иллюстрацией достигнутых ими другим путем выводов, ни­чего не прибавляют к достоверности их заключений и едва ли отвечают конкретному ходу исторического изменения научной мысли.


1912
Уперше опубліковано в журналі «Русская мысль» (1912, № 10). Передруковано з незначними змінами у збірнику «Очерки п речи» Т.2, 1922). Стаття є розширеним відгуком на книги: Спекторский Е.В. «Проблема социальной физики в XVII столе­тии» (т. 1. Варшава, 1910) та:. Алексеев Н.Н «Науки общественные и естествен­ные в историческом взаимоотношении их методов» (т. 1., М., 1912). Починаючи з 80-х років ХХ ст. стаття неодноразово перевидавалася у скороченому вигляді. Рукописний оригінал не знайдено. Публікується без скорочень за першою публікацією.


1 Алексеев Н. Науки общественные и естественные в историческом взаимоотно­шении их методов. М., 1912, с. 270.


2 «Универсальной» математики Алексеева. Нельзя не отметить ненужного обилия немецких, греческих и латинских слов и выражений в книге этого автора, ненужным образом искажающих его русскую речь.
скачать файл



Смотрите также:
Наше время век прошлый и век нынешний может и должно быть охарактеризовано, как эпоха расцвета наук о природе и матема­тики. Мы видим на каждом шагу проникновение их в окружающую жизнь
242kb.
Валентин Григорьевич Распутин век живи век люби
421.52kb.
Воздействие лекарств на организм человека
447.98kb.
Система уроков по изучению жизни и творчества Льва Николаевича Толстого, его романа-эпопеи «Война и мир»
523.66kb.
Промышленное загрязнение почв г. О. Шуи
19.7kb.
Посланники мира Привилегия побеждать
57.12kb.
Войны была актуальной во все времена, но в 20 веке эта проблема встала особенно остро, ведь не случайно именно двадцатый век запечатлелся в истории человечества как век двух мировых воин, воин унесших жизни миллионов людей
340.18kb.
На протяжении всей истории развития естественных наук пространство и время служили фундаментом на котором наблюдались, описывались и измерялись все физические явления, происходящие в нашем мире
118.77kb.
У большинства взрослых эта тема вызывает привычные негативные эмоции (ну что хорошего может дать ребенку телевизор?). Так ли это на самом деле
115.84kb.
Цивилизация рухнула, земля превратилась в филиал ада. Мертвые пошли по земле, чтобы питаться от живых, наступила эпоха страха, анархии и жестокости. Сможет ли это все помешать человеку доехать до дома, где его ждет семья
5068.1kb.
Вышеобозначенные вопросы можно попытаться решить, выразив все затраты в одних единицах измерения: и труд природы, никак не оцениваемый сегодня, и труд человека, оцениваемый в деньгах
45.3kb.
Матрица Жизни «биом» не является лекарством, бадом, изделием медицинского назначения и может применяться в качестве вспомогательного средства
75.61kb.