Главная страница 1
скачать файл

М.В.Михайлова, А.В.Назарова
Война как пространство «антижизни» и «антикультуры»

(военные корреспонденции Е.Н. Чирикова с фронтов Первой Балканской и Первой мировой войн)


Сотрудничество в периодической печати сопутствовало всей жизни Евгения Николаевича Чирикова (1864 – 1932), которого смело можно назвать и публицистом, и журналистом. Он всегда ценил живое газетное слово, так как оно позволяло художнику не только оперативно откликаться на общественно значимые события и быть услышанным в любой социальной среде, но главное – служило мощным средством эмоционального воздействия на читательскую массу, помогая формировать у нее определенное отношение к сообщаемым фактам, что было особенно важно для писателя демократических устремлений, каким он всегда являлся. В своих публикациях Чириков стремился пробудить в сознании читателя неприятие таких отрицательных явлений современной ему действительности, как произвол властей и полиции, взяточничество и чинопочитание, нищета и бесправие народа и т.п., тем самым внушая ему мысль о необходимости борьбы с социальной несправедливостью. Особенно отчетливо это проявлялось в провинциальной печати, с которой он никогда не порывал.

Но особую значимость эта функция воздействия приобрела в корреспонденциях писателя, имевших прямое отношение к войнам, разразившимся во второе десятилетие ХХ века. Чириков стал свидетелем двух масштабных военных конфликтов, побывав в качестве обозревателя на полях сражений Первой Балканской войны, проходившей в 1912 на территории Болгарии и носившей антитурецкий характер (в ней, помимо Болгарии, участвовали Сербия, Черногория, Греция), и Первой мировой. Отчеты об увиденном публиковались в газете «Киевская мысль» (1912) и в газетах «Русское слово» и «Биржевые ведомости» (1914–1915), которые и командировали на фронт писателя. Позднее по материалам этих корреспонденций Чириков выпустил книги «Поездка на Балканы» (1913) и «Эхо войны» (1915), где дополнил свои впечатления от увиденного на войне художественными размышлениями на темы героизма и искалеченной психики человека, на войне побывавшего.

О том, насколько Чириков «вжился» в материал, говорят разные формы сообщений, которые им избирались. Репортажи с балканского фронта представлены телеграммами и очерками (в «Киевской мысли» в 1912 году с поражающей регулярностью – обычно через номер, иногда в каждом номере, редко – через пять-шесть номеров – появилось 20 текстов собственного корреспондента). Отклики с мест военных действий Первой мировой войны в газетах предваряются текстами, которые сам писатель назвал «миниатюрами» (пять из них были опубликованы в «Русском слове», еще две – в «Биржевых ведомостях», где также были напечатаны два воззвания, в которых звучал призыв к согражданам участвовать в благотворительных акциях по сбору средств в помощь воюющим). Часть написанного не имеет прямой связи с увиденным им на фронте и, возможно, создавалось «по следам» рассказов очевидцев или прочитанного в газетах (это рассказы очеркового типа (например, «Сестра»), которые сыграли роль своего рода переходной «ступени» к публицистическим текстам писателя. Вначале его публицистика печаталась в рубрике «Около войны» (позднее автор от нее отказался) и отражали непосредственные впечатления от переживаемого момента.

Ракурс восприятия событий Первой мировой войны был подготовлен пребыванием Чирикова у линии болгарского фронта (ему так и не удалось стать прямым свидетелем сражений). Тогда у писателя и сформировалось предельно негативное отношение к военным действиям, которые он описывает как противоестественное природе людей состояние, стремительно пробуждающее в их душах низменные, «звериные» инстинкты, обесценивающее человеческую жизнь и все те идеалы, во имя которых народ берется за оружие. Причиной же тотальной девальвации патриотизма, доблести и самопожертвования среди воюющих масс Чириков считал легкость и безнаказанность творимого на войне насилия, которое, по его мнению, в конце концов проникает в пространство мирной жизни, опустошая и превращая его в пространство «антижизни», даже в том случае, когда речь идет о восставшей против турецкого владычества Болгарии, об освободительной войне, которая в действительности стала войной мести: бывший раб начал мстить за переживаемое веками унижение своему угнетателю. И мстить жестоко и беспощадно.

Однако заявленная художником в балканских корреспонденциях точка зрения вступала в противоречие с устоявшимися в читательской массе представлениями о войне, которую хотелось видеть яркой, красочной картиной подвигов, величественной смерти, прекрасных проявлений человеческого духа. Чириков же не только отказался воспеть воинскую отвагу и мужество, но намеренно развенчал окружающий войну поэтический ореол, показав современникам ее изнанку, бытовую, прозаическую сторону. И хотя такая установка роднит его репортажи с произведениями военной тематики Л.Н. Толстого и В.М. Гаршина, которые видели свою задачу в том, чтобы дать правдивое, насыщенное деталями и подробностями изображение армии и войны в их «настоящем выражении» – в крови, страданиях, смерти, зафиксированные писателем реалии и факты вызвали недовольство современников. Так, один из критиков, казалось бы, справедливо упрекнул автора, что его балканские репортажи являют собой, по сути, военные очерки «без войны»1.

И действительно, сами военные действия не были показаны Чириковым. Отсутствие в текстах художника боевых сводок с передовой можно объяснить объективными причинами. Во-первых, несмотря на все усилия корреспонденту так и не удалось получить разрешение болгарского командования и побывать в штабе действующей армии, на фронте (постоянно возникали трудности с нахождением мест дислокации, не хватало средств передвижения, переезды затягивались). Но, во-вторых, это изменило авторскую установку: стало ясно, что ужас войны едва ли не зримее предстает в картинах разрушений, обезлюдевших местах, мертвенных пространствах… При этом складывается впечатление, что рассказчик буквально «гонится» за войной, боясь опоздать и пропустить решающий момент, который может кардинально изменить судьбу Европы. Она же как будто постоянно ускользает от него (сражения происходят не там, где должны быть, он слышит только «отзвуки» боя - грохот орудий, свист пуль, эхо взрывов и пр.). А в итоге война настигает повествователя в еще более страшной форме. Он видит ее результаты: «Пустые заброшенные поля, разрушенные и пожженные деревни, всюду окопы и окопы, политые человеческой кровью, обглоданные туши и скелеты убитых и павших лошадей и волов, свежие холмы наскоро зарытых трупов, и собаки, рыскающие по полям в поисках мертвечины... По горизонтам кое-где клубится дым пожаров, стаями плавает воронье, к услугам которого собаки приготовили изобильные пиршества из человеческого мяса»2.

Все это художник наблюдает как бы «со стороны», но именно этот ракурс позволяет ему ярче и пронзительнее высветить всю абсурдность и чудовищность происходящего. То, что запечатлелось в этих «военных корреспонденциях» можно сравнить с картиной В. Верещагина «Апофеоз войны», где тоже нет картины боя, а есть груда черепов и надпись на раме «Посвящается всем великим завоевателям – прошедшим, настоящим и будущим». Так и Чириков писал о последствиях боев, об опустелых домах, погубленных жизнях чудом уцелевших людей и тоже мог посвятить свой труд, но уже не «завоевателям», а всем воюющим - с той и другой стороны…

Этой же цели служат и рассказы непосредственных участников баталий, которые Чириков приводит в своих очерках. Возникают «человеческие документы», и в них можно найти подтверждение: в схватках с врагом нет никакой поэзии, поскольку процесс сражения сделался чисто «механическим, машинным». Солдаты воюют, не видя друг друга, и подчас умирают, ни разу не встретившись с врагом. Так незаметно происходит обезличивание человека, который становится «ничтожным атомом», шестеренкой огромного механизма людского взаимоистребления. Это превращение чувствуют и сами воины: «Сперва страшно, боишься, потом притупляется страх, пропадает чувство самосохранения, делаешься каким-то манекеном, теряешь волю и, видя вокруг смерть, начинаешь думать: все равно, поскорее бы уж решилось так или иначе...»3. Такой взгляд отсылает к рассказу Гаршина «Четыре дня», где он показал, что осознание себя «абстрактной единицей», про которую быстро забудут, оказывается для персонажа едва ли не мучительнее боли, причиняемой ранами: «в газетах останется несколько строк, что, мол, потери наши незначительны: <…> убит рядовой из вольноопределяющихся Иванов. Нет, и фамилии не напишут; просто скажут: убит один, как та собачонка»4. Герой вспоминает эпизод из детства, когда покалеченную конкой собачку дворник бросил в яму с помоями, где она промучилась еще день, и сравнивает ее судьбу со своей. Подобная параллель служит яркой иллюстрацией убеждения Гаршина в том, что в смерти рядового нет никакой величественности. Обычно это только повод, если возникнет в том сиюминутная необходимость, для восхваления воинской храбрости.

Как это ни покажется парадоксальным, но ни один из встреченных Чириковым участников войны не увидел в ней ничего героического. Наоборот, воспринимает ее скорее как повинность, тяжкий труд, отнимающий силы не меньше, чем постоянное, выматывающее ожидание боя и возможной смерти. На это прямо указывает реплика одного из воинов, который делится с рассказчиком своими ощущениями в момент штыковой атаки: «Колол, инда рученьки устали… Отмахал руки… И прикладом приходилось… Хорошо поработали!..»5. И использованный глагол «поработали» обнажает нравственное оцепенение человека, который к убийству начинает относиться как к утомительному занятию…

И все же Чириков рисует и отдельные случаи героизма. Но для него они не идут ни в какое сравнение с тем ежедневно проявляемым мужеством, которого требуют военные будни: «Мученики!.. Один сплошной геройский подвиг… в выносливости и терпении… Что перед ним та вереница различных единичных подвигов, которыми наполняются страницы газет? Ведь в миллионных массах войск на огромном протяжении боевого фронта – это все-таки только отдельные эпизоды, случаи, и не они делают музыку… О если бы вы только видели, как вечно идут куда-то и днем, и ночью изусталые ратники, идут под дождем, промокшие до костей под холодными пронизывающими ветрами, часто по колено в грязи; если бы вы видели, как им приходится отдыхать и жить, – вы только тогда поняли бы, что совершается великое состязание на выносливость и терпение»6. И бои, которые Чириков описывает со слов солдат, добавляя свои, в «толстовском духе» сделанные наблюдения становятся всего-навсего продолжением этой «тягомотины»: «Тяжкая работа и днем, и ночью, изнуряющая и нервы, и мускулы, упорная прозаическая работа, от которой люди часто падают, как ломовые лошади от непомерной тяжести… <…> Работа, а раненые и убитые, это – побочный продукт производства. Поговорите с любым только что привезенным раненым солдатом: ничего не знает, что и как было, чем кончилось и как началось; он – только <…> сидел в окопе и дергал собачку ружья, направленного в сторону невидимого неприятеля на известном прицеле, указанном ротным командиром… И вдруг его «вдарило»! Отполз, отлежался, подобрали санитары,   вот и все»7.

Много внимания уделил писатель бытовой неустроенности военной жизни, изображение которой в его репортажах перекликается с описаниями практически нечеловеческих условий существования людей в боевое время в рассказах Гаршина «Трус» и «Из воспоминаний рядового Иванова», опиравшегося, в свою очередь, на толстовскую традицию. Чириков зафиксировал тесноту в вагонах, отсутствие буфетов, неудобство повозок, грязь на дорогах − все то, что, собственно, переживает каждый призванный на войну и что составляет ее подлинное содержание: «Моросит дождь, сырой и холодный ветер пронизывает до костей, море липкой грязи, от которой разъезжаются ноги у людей и лошадей, увязшие возы, выволакиваемые из колдобин пушки, огромные переходы, остановки в маленьких деревнях, где в пяти-десяти избах должны обогреваться тысячи солдат и десятки офицеров, по неделям жизнь в окопах, от бесконечных дождей похожих на водоотводные или осушительные канавы, и еще многое такое, о чем я не буду распространяться»8. Автор подчеркивает драматизм проживания каждого дня на войне и считает, что наипервейшая обязанность тех, от кого это зависит, сделать его хоть сколько-нибудь сносным для ежеминутно рискующих своими жизнями: «Хорошая и теплая обувь на солдатских ногах ныне так же важна, как пушки, пулемёты, аэропланы»9. Поэтому в его очерках о Первой мировой постоянно звучат, казалось бы, совсем приземленные призывы: «Мы все хотим победы. Давайте же всеми силами и <…> средствами беречь живую силу, которая должна дать нам эту победу. Пусть каждый из нас, по своему достатку, даст солдату – кто теплую рубаху, кто штаны, кто – теплые чулки, кто – теплые варежки, а кто даст и полную теплую амуницию!»10. Писатель словно бы присоединяется к воплю, раздающемуся из военных колонн: «Сапоги, сапоги, сапоги! Бросьте все эти «елки в окопах», – шлите сапоги, одни сапоги <…> Без сапог нельзя воевать… Спешите!»11.

В этой связи чрезвычайно важным для Чирикова становится тот факт, что эти реалии не находят отражения в военной публицистике. Более того, писатель прямо говорит о лжи, которая сопровождает военную писанину: «Тыл изобилует героями, и здесь именно творится героическая легенда и создаются разные удивительные истории, случаи и фантастические эпизоды, которые ловит корреспондентское ухо и затем под в нос бьющим заголовком преподносит читателям <…> Здесь каждый, с кем заговоришь, врет как сивый мерин!», хотя рассказывает такие детали и подробности, что «нельзя не верить»12. Немалую лепту в создание этих мифов вносят, по его мнению, сами корреспонденты, которые нередко просто «фантазируют» и домысливают происходящее. Причиной этого часто становится отсутствие информации (чтобы сохранить военную тайну, болгарское командование, например, ограничивало присутствие журналистов-иностранцев на фронте), а нередко и скука. «За корреспондентами здесь не ухаживают: живи, как хочешь, питайся, чем хочешь, только не смей никуда ходить без спроса...»13, – так «докладывал» Чирикову о положении большинства военных хроникеров в болгарском тылу один из собеседников. В то же время автор отмечает и находчивость, и изобретательность журналистов в вопросах получения необходимых сведений: «Один похож на подрядчика: имеет целую свору, платит исполу, а сам имеет множество газет. Другой <…> действует путем устрашения… Сазоновым1! <…> Затем пытается воздействовать общепринятым у нас путем, т.е. денежной благодарностью»14.

Однако все эти усилия оказываются направлены вовсе не на создание правдивой картины царящего вокруг военного кошмара. Единственной целью представителей журналистской братии становится стремление найти «стоящий», с их точки зрения, материал для репортажа и успеть опубликовать его, опередив конкурентов, что отражается даже на внешнем облике корреспондентов: «В глазах жадность и беспокойство, уши всегда навострены, когда пишут телеграммы, то прикрывают текст рукою, очень любезны, но хитры друг с другом»15. Демонстрируя читателю все присущие данной «породе» журналистов черты и повадки, Чириков тем самым незаметно подводит его к мысли о необходимости критического отношения к большей части появляющихся в прессе военных сообщений, поскольку их авторов привлекает лишь все яркое, эффектное и выразительное, а будничная, «серая» реальность ими откровенно игнорируется.

Не может смириться Чириков и с тем, что официальная пресса обходит молчанием такие неприглядные явления, как мародерство, надругательства над женщинами, убийства мирных жителей, осквернение тел солдат противника и т.п. Вот почему в его балканских репортажах так много внимания уделено вопросу о «зверствах», причем это зверства каждой из воюющих сторон. Общаясь с солдатами и офицерами обеих армий, он постоянно задает этот вопрос каждому встреченному участнику войны. И несмотря на то, что все собеседники категорически отрицают такие случаи в своих частях, они вынуждены признать, что где-то когда-то «отдельные солдаты, турки и христиане, вдали от офицеров <…> позволяли себе бесчинства»16. Пытаясь найти этому объяснение, один из офицеров дает такую характеристику психологии воюющего: «на войне люди возбуждаются и часто теряют не только сдержанность, но и самый ум...»17.

Но истинная причина в том, что «война вообще жестокая вещь и трудно дружит с гуманностью»18. Так высказался другой офицер, и Чириков с ним абсолютно согласен, поскольку на войне происходит, как убедился писатель, постепенная и необратимая утрата людьми всех человеческих качеств. Тем самым он вступал в спор с Толстым, считавшим, что испытание боевыми обстоятельствами в одинаковой мере помогает ярко проявиться как отрицательным, так и положительным свойствам человеческой натуры. В «Войне и мире» он показал, что гордецы и карьеристы, вступив в армейские ряды, ведут себя неискренне и фальшиво, а в момент опасности обнаруживают свои трусость и полное ничтожество. Те же из персонажей, кто отправился на войну не за чинами и наградами, а потому что судьба родины оказалась в опасности, пройдя через горнило испытаний, получили возможность освободиться от прежних заблуждений, обрести истину и гармонию жизни. Чириков же в своих корреспонденциях демонстрирует, что взаимоистребление не только не способствует духовному развитию воюющих, но напротив, кардинально «упрощает всю сложную человеческую психологию <…> до примитивной этической формулы дикаря: “Если убью я, – это добро, если убьют меня, – это зло!”»19

Война обесценивает жизнь, вслед за которой неизбежно «рушатся в черную бездну» все казавшиеся прежде незыблемыми моральные устои и этические ценности, все культурные предписания, поскольку они имеют значение только в мирное время, ведь ее истинная цель заключается в том, чтобы истребить как можно больше людей со стороны противника. Поэтому издевательство и убийство пленных начинают восприниматься солдатами противоборствующих армий как справедливое воздаяние неприятелю за содеянное им ранее. Более того, ответная жестокость по отношению к врагу постепенно обретает в их сознании понятие долга и обязанности каждого, кто встал на защиту родины. На эту мысль художника наводит разговор с одним из болгарских офицеров, который, «рассказав с дрожью в голосе о турецких «зверствах», <…> грозно, с чувством удовлетворительной мстительности, произнес:

– Понятно, что после этого у нас нет больше пленных»20.

Тем самым война, делает вывод художник, не просто оправдывает насилие, она в прямом смысле узаконивает его, превращая в норму человеческого поведения: беспощадность становится синонимом доблести, а сердечная доброта и жалость рассматриваются как проявление слабости.

В целом война буквально выворачивает наизнанку привычные культурные понятия. Культура спадает с воюющих как ненужная шелуха… И становятся возможны «гуманные пули» (турецкая имеет острый конец и поэтому «бьет навылет и оставляет столь узкое отверстие, что нарушенные ткани быстро приходят в нормальное положение, кровоизлияние быстро приостанавливается, и больной очень скоро поправляется»21, болгарская же затуплена и поэтому последствия ранения намного более тяжелые). Героем оказывает не тот, кто отдал жизнь за родину, а тот, кто сумел ее сберечь, притворившись мертвым на поле боя (в госпитале Чириков узнает рассказываемую с восхищением историю одного болгарского солдата, который, когда «турок отхватил ему саблей ухо» и «надсек другое <…> не шевельнулся и спас свою жизнь таким колоссальным терпением»22). И едва ли не самым опасным врагом для раненых бойцов становятся не солдаты вражеской армии, а санитары, которые грабят как убитых, так и еще живых участников сражений, причем обшаривают не только тела противника, но и своих товарищей. Нередкими оказываются и случаи, когда, желая скрыть свой грабеж от свидетелей, санитары сами приканчивают их. В беседах с ранеными рассказчик не раз слышит о подобных происшествиях и даже встречает солдата, убившего одного из таких мародеров. Это помогает ему сделать важное заключение о природе войны: «жизнь теряет ценность, а жажда присвоения, обогащения, хищения растет до геркулесовых столбов»23. Т.е. оказываются извращены самые, казалось бы, незыблемые понятия и основы. Грабителей не останавливает ни угроза расстрела, ни тот факт, что в разоренных селениях даже за огромные деньги невозможно купить кусок хотя бы черствого хлеба, поскольку все их мысли сосредоточены лишь на том, чтобы добыча не досталась противнику. Такое абсурдное поведение становится, по убеждению Чирикова, логичным следствием полной утраты воюющими человечности. Необходимость, диктуемая войной, калечить и убивать себе подобных демонстрирует полную иллюзорность убеждения «культурных и гуманных» людей в том, что война может вестись по правилам и обходиться без жертв.

Таким образом, задачей военных репортажей Чирикова, пусть и не сформулированной в какой-то фразе или абзаце, стало разоблачение бытующих в общественном сознании и активно насаждаемых печатными изданиями мифов о войне. Вместо мифа он дал изображение пространства «антижизни» и «антикультуры», которое и по окончании войны очень трудно вернуть к живительным истокам…




1 Сазонов Сергей Дмитриевич (1860 – 1927) – государственный деятель, дипломат. Министр иностранных дел царской России в 1910 – 1916 гг.

1 См.: Русское богатство. 1913. № 9. С. 363-365.

2 Чириков Е. Поездка на Балканы // Киевская мысль. 1912. № 338. С. 3.

3 Чириков Е. Около войны // Киевская мысль. 1912. № 350. С. 2-3.

4 Гаршин В.М. Сочинения / Вступ. статья и коммент. В.Грихина. – М.: Худож. лит., 1983. С. 28.

5 Там же.

6 Чириков Е.Н. Пара сапог! // Русское слово. 1915 № 4. С. 4.

7 Чириков Е.Н. В тылу и около позиций // Русское слово. 1915 № 3. С. 4.

8 Там же.

9 Чириков Е.Н. Пара сапог! // Русское слово. 1915 № 4. С. 4.

10 Чириков Е.Н. К согражданам // Биржевые ведомости. 1914. № 14452. С. 3.

11 Чириков Е.Н. Пара сапог! // Русское слово. 1915 № 4. С. 4.

12 Чириков Е.Н. В тылу и около позиций // Русское слово. 1915 № 3. С. 4.

13 Чириков Е. Поездка на Балканы // Киевская мысль. 1912. № 311. С. 3.

14 Чириков Е. Поездка на Балканы // Киевская мысль. 1912. № 313. С. 3.

15 Там же.

16 Чириков Е. Поездка на Балканы // Киевская мысль. 1912. № 316. С. 3.

17 Там же.

18 Чириков Е. Поездка на Балканы // Киевская мысль. 1912. № 318. С. 2.

19 Чириков Е. Поездка на Балканы // Киевская мысль. 1912. № 350. С. 2.

20 Чириков Е. Поездка на Балканы // Киевская мысль. 1912. № 343. С. 3.

21 Чириков Е. Поездка на Балканы // Киевская мысль. 1912. № 316. С. 3.

22 Чириков Е. Поездка на Балканы // Киевская мысль. 1912. № 329. С. 2.

23 Чириков Е. Поездка на Балканы // Киевская мысль. 1912. № 350. С. 3.
скачать файл



Смотрите также:
М. В. Михайлова, А. В. Назарова Война как пространство «антижизни» и«антикультуры»
146.52kb.
Личность и ее жизненное пространство
201.7kb.
1. Разработаны: нии медицины труда рамн н. Ф. Измеров, В. В. Матюхин, Т. И. Гудкова, Ю. В. Мойкин, И. М. Волкова, Г. М. Зиненко, К. М. Копировский, Н. Ю. Котляр, Н. В. Лазаренко, М. Е. Ланцбург, Н. С. Михайлова, И. В. Низяева, Ю
649.97kb.
На протяжении всей истории развития естественных наук пространство и время служили фундаментом на котором наблюдались, описывались и измерялись все физические явления, происходящие в нашем мире
118.77kb.
Великая отечественная война
124.06kb.
Ю. С. Михайлова Белгородский
70.56kb.
-
678.73kb.
Государственная политика в области лекарственного обеспечения: "сегодня и завтра"
127.62kb.
22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война, которая принесла много горя нашему народу. Ровно 1418 дней продолжалась эта война. Более 40 миллионов жизней унесла она
87.41kb.
Названия к фотографиям М. Редькина – «вов. Финская война»
10.49kb.
Сформировать представление о том, как Ливонская война и опричнина отразились на Тверской земле
69.24kb.
Иудаизму чужд дух экспансии (ну-ка, что это такое?), не нужна война
15.31kb.