Главная страница 1страница 2 ... страница 9страница 10
скачать файл





КТО?

Виктор Нюхтилин

Глава 00. Аннотация
Аннотация – краткое изложение содержания книги, статьи и т.п.

(Ожегов С.И. «Словарь русского языка»)
Сегодня человека со школы учат запоминать, усваивать и применять готовое знание. Но никто нигде не учит человека находить новое знание. И поэтому наш ум работает однобоко – практическое мышление развито хорошо, а познавательное отстает и потихонечку атрофируется. Столкнувшись с чем-либо неизвестным, мы, вместо того чтобы думать, начинаем вспоминать. И поэтому, вместо того, чтобы узнавать новое, мы бесконечно ворошим старое.

Считается, что обычному человеку познавательное мышление, если не вредно, то не обязательно – за него наука думать будет. Наука думает много и хорошо. Но наука не находит ничего такого, что не стало бы когда-нибудь бытовым знанием. Для этого наука и старается. И в этом её великая цель. И поэтому наука не призвана, не открывает и никогда не откроет вечных тайн.

Вечные тайны остаются обычному человеку. Получается, что больше некому. Но навыков открывать вечные тайны человеку не дали. С этим вопросом как-то упустили.

Данная книга восполняет этот пробел. Задача книги – разбудить центры познавательной активности и дать вкус побеждающей силы интеллекта, способного открывать тайну. Эта книга – тренировка мышления в совместном исследовании, во время которого читатель будет думать, а не вспоминать.

В этом и состоит истинная суть книги, и больше ни в чем. Запомни это твердо, читатель, потому что уже следующая глава попытается сбить тебя с толку.

Глава 01. Катехизис


КАТЕХИЗИС (от греч. katechesis — поучение),……………………………………………………

………………………………………………………………………



2) Изложение основ какого-либо учения в форме вопросов и ответов.

(Большая энциклопедия Кирилла и Мефодия)
Главное назначение любой аннотации состоит в том, чтобы произвести невероятные действия ничтожными средствами. А поэтому, всё, что ты прочитал выше, дорогой читатель, тебе следует забыть и выбросить из головы.

На самом деле эта книга – катехизис! Потому что в ней находится масса ответов на один большой вопрос.

И этот вопрос – «Кто?».

Глава 1. Галифакс


«Halifax — главный город Новой Шотландии и превосходный порт в британских владениях в Северной Америке...»

(Брокгауз и Эфрон)
В начале декабря 1917 года, французский грузовой корабль «Монблан» готовился к отплытию из Нью-Йорка в Марсель. В Европе шла мировая война, и поэтому груз соответствовал моменту – взрывчатые вещества и горючие материалы.

Под этот груз все трюмы оббили досками – чтобы не было случайной искры. Гвозди использовали только медные – чтобы не было случайной искры. Ботинки докеров тщательно обернули материей – чтобы не было случайной искры. У матросов изъяли не только спички, но даже и сигареты – чтобы не было случайной искры. На корабле загасили топки всех котлов – чтобы не было случайной искры.

Напряжение царило такое, что даже воздух казался осязаемым. И было от чего.

Французский пароход «Монблан» давно уже состарился и не подлежал к использованию в подобных рейсах. Но свободных судов не было, а европейский фронт ждал. И решение было принято по законам военного времени – грузим всё на ржавый «Монблан», и пусть везет. Уж, какой есть, такой есть. Война – она для всех война. Особенно для корабля союзников.

Так и поступили.

Четыре трюма «Монблана» под потолок забили пикриновой кислотой, разрушительная сила которой (если кто не знает) превышает даже тротил. Поэтому вполне даже логично, что, вслед за этим, в два трюма по соседству натолкали именно тротила.

Натолкать-то, натолкали, но между ящиками с тротилом остались свободные места, а это не по-хозяйски! Чтобы стало по-хозяйски, все проемы между ящиками (с тротилом!!!) уплотнили пороховым хлопком. А напомним, что пороховой хлопок – это продукт, замечательнейший во всех отношениях, и особенно в тех отношениях, которые касаются его горючести: у него просто-таки сумасшедшая горючесть. Такая сумасшедшая, что просто-таки на зависть всем остальным твердым горючим веществам.

Надо сказать, что по своим свойствам все эти три вещества – пикрин, тротил и порох – вообще-то и должны всегда сосуществовать вместе. Иначе тротил и пикриновая кислота, вот так вот просто, взять, да и взорваться, не смогут: их ведь надо для этого как следует разогреть. А пороховой хлопок – это как раз то, чего для данной операции иногда не хватает.

Но только не в этот день, и только не на «Монблане»!

Потому что на этом пароходе, непосредственно рядом друг с другом, впритирку упаковками, разместились: 2300 тонн пикриновой кислоты, 200 тонн ТНТ (тротила) и 10 тонн порохового хлопка!

Подобная картина не могла бы не порадовать глаз любого специалиста по взрывному делу.

Но даже самый придирчивый профессионал-взрывник, и тот не посмел бы даже и помечтать о том, что произошло дальше. А дальше произошло следующее: когда корабль готовился идти на Марсель, оттуда пришла телеграмма, предписывающая взять на борт еще 35 тонн бензола – газолина для танков. А напомним, что бензолу вообще всё равно, хоть взрываться, хоть возгораться, потому что он делает это легко и непринужденно, буквально с полунамека. Он может сделать это даже безо всяких полунамеков, по каким-то своим собственным соображениям – есть такое свойство у его паров. Поэтому бензол, конечно же, не мог миновать «Монблана» в этих обстоятельствах, когда сама эстетика ситуации требовала от портовой администрации Нью-Йорка отыскать, хоть из-под земли, тридцать-сорок тонн бензола, разлить его по бочкам и высоко нагромоздить на палубе «Монблана» в четыре яруса.

Так и сделали.

Вот теперь «Монблан» мог противостоять любым длительным невзгодам, кроме пожара.

Вперед, во Францию! Но, не тут-то было! Оказывается, инструкции были нарушены еще раз – судно перегрузили! Из-за этого «Монблан» не попал в конвой, шедший в Европу, так как не мог развивать скорость кильватерной колонны (надо было 13 узлов, а с таким перегрузом у него получалось только 7,5). Поэтому судно направили из Нью-Йорка в Новую Шотландию, в канадский Галифакс, где формировался более тихоходный конвой.

А в Галифаксе в это время грузился углем норвежский сухогруз «Имо», который, по какому-то курьезу небес, имел с «Монбланом» практически одинаковые габариты – оба, при одинаковой ширине, обладали примерно стометровыми корпусами.

Когда «Монблан» доплёлся до Галифакса, загрузка «Имо» уже завершилась, но завершилась она с опозданием на 3 часа. Наступили сумерки, и противолодочное заграждение гавани закрылось прямо перед носом «Имо» и прямо перед носом «Монблана». По этой причине первый из порта не вышел, а второй в порт не вошел. Эти планы пришлось перенести на утро.

Так они и простояли всю ночь по обе стороны бонов, ничего не ведая друг о друге.

Даже те из читателей, которые этого не знали, уже догадались, что «Имо» с «Монбланом» столкнутся.

Это произошло на рассвете.

По команде с берега, «Монблан» с «Имо» двинулись одновременно. Получилось, что друг на друга. Такое бывает в портах с утра, когда портовым службам еще трудно оценить последствия своих решений – сначала должна сложиться ситуация, которая покажет, к чему привели их решения. И поэтому, по правилу всех портов, капитаны кораблей, после разрешения на вход или на выход, сами отвечают за всё, что с ними случится на этом пути. Порт дал «добро», а дальше – дело судоводителей.

И вот, когда два стометровых исполина сблизились на дистанцию, меньшую длины их корпусов, выяснилось, что норвежская система подготовки судоводителей намного превосходит французскую, поскольку капитан норвежского «Имо» мастерски преодолел все попытки малодушного француза увернуться от столкновения и, без долгих волокит, сразу же пробил тому борт.

Всё происходило настолько интересно, что есть смысл это кратко рассмотреть.

Итак, когда корабли сошлись почти носом к носу, французский капитан (согласно правилам судоходства) дал один гудок и отвернул вправо. Это же самое должны были сделать и на встречном «Имо», потому что таков был древний обычай этих мест – расходиться без столкновения.

Но «Имо», вместо ожидаемого зеркального маневра, вдруг дает два гудка и поворачивает влево, шарахаясь от маленького бестолкового пароходика, возникшего у него по курсу! В результате этого инстинктивного отскока (как от шавки из-под калитки), норвежец на полном ходу вывернулся носом прямо на француза, и два огромных судна стали угрожающе нарастать друг перед другом на фоне утреннего неба.

Команда «Монблана», у которой из-за особого груза отобрали даже спички, онемела…

Но за 50 метров до неминуемого столкновения, французский капитан Ле Медэк, в нарушение всех правил судоходства, отвернул влево и пропустил накативший «Имо» по правому борту. Судна разминулись и стали расходиться параллельно бортами, когда на «Имо» раздалось три коротких гудка – «даю задний ход»! Озадаченный «Монблан» делает то же самое.

По светлой идее норвежского капитана, корабли теперь должны были разойтись, пятясь кормами вперед. Так он придумал. Однако он забыл, что руль у него, после последнего маневра, положен на левый борт, и, вместо того, чтобы осаживать прямо назад, «Имо» стал вращаться, разворачиваясь огромным форштевнем на «Монблан». Скорость перегруженного «Монблана» явно недостаточна, и всем становится ясно, что он скоро попадёт в радиус вращения «Имо»…

Но, даже, если это и не было ясно всем и сразу, то так оно всё равно и получилось…

В общем-то – дело житейское в тесных гаванях. Мало ли что найдет на капитана какого-нибудь сухогруза поутру… Но груз «Монблана»…

Форштевень норвежца пробил не что-нибудь, а точно трюм с пикриновой кислотой, и разворотил там её защитную упаковку: теперь к этому месту надо было лишь огонь поднести.

Но откуда взяться огню в грузовом трюме корабля, на котором у команды отобрали даже сигареты?

Вероятно, всё закончилось бы и хорошо, если бы на палубе «Монблана» от удара не вскрылось несколько бочек с бензолом. Горючее из них выплеснулось и потекло тонкой струйкой между палубными надстройками, как весенний ручеек, пока не юркнуло под леера и не стало спускаться по борту … куда бы вы думали? Ну, конечно же, именно в ту пробоину с оголённой пикриновой кислотой, в которую воткнулся через лоскуты разорванного металла форштевень «Имо»!!!

Подобное обычно не объясняется ничем, кроме как Судьбой, но и сама Судьба при этом не объясняется ничем. И поэтому такие случаи называются чудом.

В результате этого чуда, между бензолом на палубе «Монблана», и пикриновой кислотой в его трюме, образовался жидкий, но очень надежный бикфордов шнур, стекающий по форштевню норвежского сухогруза прямо туда, куда надо. Осталось только спичку зажечь. И зажгли.

Это сделал капитан «Имо», который уже поймал кураж и продолжать шокировать собравшуюся публику. В этот день он находился под обаянием маневра «даю полный назад», и поэтому, выдержав слегка томящую всех паузу, сделал то, чего от него так ждали, но во что до конца так и не верили – он дал полный назад!

В результате этого форштевень «Имо» со скрежетом полез из раскуроченного борта «Монблана», высекая сноп искр на истекающий бензолом борт…

Огонь вспыхнул моментально, и теперь уже даже норвежский капитан ничего не смог бы добавить к фантасмагоричности происходящего, потому что со своим соло уже вступил французский капитан. У него было кое-что припасено на этот случай – и вот время пришло!

Итак – пожар на «Монблане»! Пожар на корабле, где даже обувь людей обернута тряпками, чтобы не высечь случайную искру!

Хотя, тоже ничего, совсем уж, окончательно страшного. Пожар на судне, дело, хоть и не частое, но тоже житейское. Это бывает, и с этим умеют бороться.

Но, напомним, что уже пронзительно звучит партия французского капитана, который вдруг узнает, что (оказывается!!!) бочки с бензолом, четырехрядно взгроможденные на палубе его корабля, перегородили проход к единственному месту, где можно подсоединять пожарные рукава…

Даже сценарист телесериала, если бы и пошел на подобный вариант сюжета, то лишь в самом крайнем случае, и только после больших оправдательных оговорок перед продюсером. Но жизнь в своих реалиях не страшится никакого абсурда, и поэтому капитан «Монблана», капитан парохода, на котором у команды отняли даже невинные курительные трубки, не проследил за тем, чтобы при погрузке остались свободными проходы к патрубкам пожарного насоса…

Ну что ж… Теперь команда свободна от исполнения боевого распорядка по пожаротушению, и может со следами озабоченности на лице наблюдать, как огонь всё шире и шире охватывает упакованное в бочки, море бензола – газолина для танков.

Но и здесь еще не произошло ничего такого, что не имело бы, пусть последнего, но выхода. В этой ситуации следовало бы просто открыть кингстоны и затопить судно, пока не поздно. Но корабль старый и ржавый! Даже с кувалдой открывать кингстоны – на это уйдет время, которого уже нет.

И всем теперь становится ясно, что «Монблан» никогда не утонет, потому что он взлетит на небо.

Несчастный французский капитан тоже догадывается об этом и отдает приказ встать на якорь, чтобы покинуть судно. Пусть оно взорвется вот здесь, на входе в порт, вдалеке от береговых сооружений и в стороне от сотен других, чуждых этому празднику, судов! Правильное решение!

Но ревущие бочки с бензолом перегородили путь не только к пожарному гидранту, но еще и (оказывается!!!) закрыли проходы к якорной лебедке!

Вы тоже заметили, что французский капитан обо всём узнаёт последним? О, сколько неожиданностей таит в себе море!

Теперь корабль уже не нуждается в людях, а люди уже не нуждаются в таком корабле. Команда садится в шлюпки, выгребает на берег и со всех ног мчит прочь от порта, по-французски (на бегу) истошно предупреждая англоязычных жителей города Галифакса – «Щас как жахнет!».

А их «Монблан», тем временем, красивым факелом дрейфует по инерции остановленных двигателей куда придется, а именно на пирс № 6.

Потому что этот пирс деревянный…

Пирс загорается, а от пирса загорается береговой портовый склад. Вот теперь зрелище становится поистине грандиозным – охвачено огнем огромное судно, на котором взрываются бочки, полыхает длиннющий пирс, да еще и горит целый склад на берегу! Такие новости никогда не остаются достоянием одиночек, и вот уже весь Галифакс по обеим сторонам залива бросает работу и наслаждается не только этим, но и видом тройного пожара.

Через какое-то время (в 09 часов 06 минут) раздался взрыв. Это был самый сильный взрыв, который вообще когда-либо знала и знает до настоящего времени, планета Земля.

В радиусе 120-ти километров зазвонили колокола всех церквей, а на расстоянии 60-ти километров от Галифакса вылетели все оконные стекла во всех домах и постройках. Все, близко расположенные к «Монблану», корабли, разлетелись в клочья. Приливная волна выкинула на берег все баржи, а стоящий на рейде крейсер выбросило на сушу, как щепку. Металлические детали судов, разнесенных взрывной волной, падали за километры по окрестностям Галифакса (некоторые из них были по нескольку центнеров!). Какой-то осколок железа (все-таки) нашел и убил моряка из команды «Монблана», залегшей где-то в лесопосадке. Черный гриб от взрыва высотою несколько километров стоял неподвижно 15 минут.

Все здания, стоящие на побережье, исчезли, как будто их никто никогда не строил. 1600 домов в черте городе разрушились. Мосты развалились, деревья упали, водонапорные башни и заводские трубы рухнули. В школах шли уроки – чудом осталось в живых только 11 учеников. Погибли все работники текстильной фабрики. Из рабочих литейного завода выжило только шестеро. Несколько сотен сотрудников сахарного завода «Акадия», наблюдавшие пожар с крыши цехов, были мгновенно сметены и убиты фронтом ударной волны.

В городе переломились пополам все столбы электропередачи, заискрились провода, начались возгорания от короткого замыкания. В разбитых домах посыпался уголь из печей (был декабрь, топили). Моментально образовался общегородской пожар, перешедший в огненный шторм. На рассвете ударил мороз и начался самый сильный за последние 20 лет, снегопад. Два этих шторма – огненный и снежный – бушевали рядом. Люди замерзали, сгорали и задыхались под обломками. Когда пожары стихли, а снег закончился, наступила резкая оттепель, и сугробы растаяли. Растекшаяся грязь затопила в подвалах тех, кто еще мог выжить. Из тех, кто не утонул в подвалах, стоя по грудь в черной жиже, большинство через несколько часов задохнулось – замерзающая грязь ледяным панцирем сковывала грудь, ломая ребра и не давая вздохнуть…

Общее число жертв неизвестно до сих пор. Только одна из похоронных контор на следующий день получила 2000 заказов на гробы от родственников. 500 человек ослепло. Две тысячи жителей исчезли вообще бесследно – не нашлось даже намеков на их останки.

Тысячи людей погибли ни за грош.

Вот такая быль. Вот такое случается.

А всё, что случается, случается только потому, что в принципе может случиться. Но оно же может и не случиться. Особенно тогда, когда все причастные люди должны были сделать всё, чтобы этого не случилось. Так почему же в Галифаксе случилось то, чего в принципе не должно было случиться?

Глава 2. Ошибки

Устранить ошибки в поведении человека несложно, но придется пройти два этапа – на первом устранить самого человека, а на втором завершить всё, что останется.
О странностях человеческой натуры, которая совершает подобное тому, что случилось в Галифаксе, хотелось бы поговорить в этой книге.

Что произошло в Галифаксе? Ответ очевиден – произошла серия человеческих ошибок, которые привели к непоправимой трагедии. Очевидность этого ответа настолько очевидна, что исчерпывает потенциал всех других объяснений. Любые другие объяснения либо добавят что-то несущественное (сразу неявное для глаза), либо подбросят несколько дополнительных нюансов, не означающих ничего нового. Главное останется главным – человеческие ошибки.

Вот такая беда с этими ошибками – плыл себе корабль, плыл, да вот, нарвался на неприятности. А все неприятности от чего? От человеческого сумасбродства, да от человеческой непредусмотрительности. Накуролесили люди, начудачили, черт знает, что, да так, что целый город с землей сравняли. Вот такие бывают человеческие ошибки.

И ведь никто не хотел ничего такого, никто не злодействовал, никто не был злоумышленником. Все люди в акватории Галифакса собрались сплошь хорошие, да положительные, с добрым сердцем и чистым нравом. А, поди ж ты, как всё у них неудачно получилось… Как говорится – повнимательней бы надо впредь. Не дрова везли…

Ну вот, вроде бы, и поговорили о странностях человеческой натуры…

Хотя – какие тут странности? Обычное дело, обычные ошибки. Только масштаб последствий несколько необычен. Но, ведь, от ошибки никто не застрахован… Не ошибается только тот, кто ничего не делает… Конь о четырех ногах – и тот спотыкается… И на старуху бывает проруха… На ошибках учатся… Кто ошибся, с того и спрос другой… Из ошибок складывается опыт… Человек не машина, может и ошибиться… И так далее и тому подобное…

И получается, что ничего странного или необычного в ошибках человека нет.

Да, человеческие ошибки – это досадные, часто трагические, но… вполне очевидные моменты. Таков уж есть человек – ему свойственно ошибаться! И даже целая школа в философии (фаллибилизм) строит свою концепцию научного познания, исходя из очевиднейшей для всех реальности – «Человек – существо ошибающееся».

Человеческие ошибки настолько очевидны, что даже философы не изыскивают пути их устранения, а лишь исследуют типы их вплетения в ткань человеческой деятельности.

Однако, что-либо очевидное всегда очевидно ровно настолько, насколько вы не способны преодолеть его обыденности. В неспособности преодолеть обыденность состоит корень главной беды человеческого мышления – его поверхностность. Поверхностное мышление скользит по объекту, но не проникает в суть. Это – мнимое мышление. Это мышление кинокамеры – четкая, подробная, адекватная, но плоская картинка без живого удивления и без внимательного проникновения вглубь. А без удивления и без проникновения вглубь, мы вместо истинного мира, видим лишь фасад обыденности.

А сам мир не таков – он таинственен и чудесен. Вот только маска обыденности это скрывает. Но если эту маску сорвать, то за ней откроются чудеса и тайны.

Неважно, где именно пробить этот фасад обыденности, потому что даже через маленькую брешь чудеса и тайны будут открываться во всей своей полноте. И для этого совсем не обязательно искать каких-то особых духовных практик или возможностей. Для этого вполне достаточно применить обычный и привычный инструмент – ум, который вместо чаяния готовых откровений, займется обычной логикой и соблюдением здравого смысла.

И поэтому мы, прямо сейчас, с помощью собственного ума и собственной логики, попытаемся пробить фасад обыденности в том месте, где тайна мира скрывается за очевидностью человеческих ошибок. И сделаем мы это, принимая за основу случай в Галифаксе, как наиболее полнокровно проявившийся и как наиболее вопиющий.

А почему бы и нет? Предмет ошибок поможет нам не хуже любой другой темы увидеть невидимое и понять недопонимаемое, потому что ошибки являются одной из самых загадочных реальностей этого мира.

И в чем же загадочность человеческих ошибок? Что в ошибках может быть тайного или чудесного?

А загадочно, таинственно и чудесно в них то, что если взглянуть на ошибки свежим взором, то трудно вообще найти что-либо, более невероятное по природе вещей, чем ошибающийся человек. Мы просто слишком привыкли к тому, что человек ошибается, и поэтому не видим, что сам этот факт полностью противоречит порядку естественного здравомыслия.

Ведь если провести мысленный эксперимент, в котором мы, будучи не человеком, изучали бы человека, как незнакомый нам вид животного (к примеру, инопланетный), то, зная о человеке всё, что известно нам о нём сегодня, мы даже самую робкую гипотезу о необходимо присущей ему ошибочности расценили бы как нелепицу, или как слишком смелый авангард.

Как исследователи, мы бы грубо отвергли эту гипотезу и воспротивились бы включению её в план исследования, даже не брезгуя насилием. Потому что (как исследователи) мы бы четко видели, что человек организован настолько умно и настолько правильно, что вообще никогда не должен ошибаться, а не то, чтобы ошибаться с какой-то обязательной необходимостью.

Потому что, разве есть хоть что-нибудь во внутреннем устройстве человеческого существа, предназначенное для совершения ошибок? Разве есть хоть что-то в человеке, что живет и работает именно для производства ошибок? Разве есть хоть что-то в его организме, предназначенное по своему естественному назначению именно для того, чтобы сделать ошибку? Разве есть хоть что-то, заложенное в человека природой или зарождающееся помыслами его добровольных намерений, что постоянно устремляло бы его на ошибки?

Этого нет, и не может быть.

И, наоборот, разве не полон человек различных способностей и самых разных предупредительных устройств, постоянно ограждающих его даже от самой возможности ошибки? И разве не оснащён человек во всей архитектуре своих согласований самыми мощнейшими средствами анализа, направленными именно на устранение даже приближения ошибочного поступка? Разве вся его нервно-мозговая организация не трудится ежесекундно как раз над тем, чтобы именно ошибка была навсегда изгнана из его поведения?

А вот этого полным-полно.

И если одного нет совсем, а другого полным-полно, то – разве не более естественным и разве не более обыденным должен быть для нас человек, никогда не ошибающийся, чем человек, ошибающийся почти всегда?

Если постоянно ошибается калькулятор, то мы его выбрасываем. Зачем нам ошибающиеся приборы? Мы не считаем такие приборы очевидными. Наоборот, очевидными мы считаем не ошибающиеся приборы. А если постоянно ошибается человек, то почему для нас очевиден ошибающийся человек? Разве это очевидно? С чего бы? И разве не очевиднее не ошибающийся человек, против человека ошибающегося, если даже правильный калькулятор очевиднее того, который врёт?

Почему ошибающийся человек должен быть для нас очевидным и не вызывать удивления, а калькулятор, который ошибается, нас тягостно поражает? Ведь, если для нас очевиден ошибающийся человек, то и приборы, которые этот человек делает, тоже должны ошибаться, и тоже должны быть для нас естественными по этим свойствам.

Но мы хотим обратного! А это логически непоследовательно! Так давайте же быть логически последовательными и не удивляться ошибающимся калькуляторам, если их создает ошибающийся человек.

Или, всё-таки, удивимся, что ошибающийся человек может создавать нечто, работающее безошибочно? И, удивившись, увидим, что здесь что-то не так. Ведь если человек создает приборы, то разве человек не выше и не совершеннее этих приборов? И как же тогда эти, менее совершенные приборы, не ошибаются, а более совершенный человек – ошибается?

Если удивиться даже только этому, то уже становится ясно, что прокламируемая очевидность человеческих ошибок навязана нам без достаточного основания и к реальному положению дел не имеет никакого отношения. Ничего очевидного в человеческих ошибках нет. Они, наоборот, должны возбуждать удивление и порождать недоумение. Ибо, по трезвому соображению всех обстоятельств, человек просто не должен ошибаться практически никогда и практически ни в чем.

Но человек, наделенный рассудочным сознанием и логическим мышлением, обладающий здравым смыслом и трезвым рассуждением – ошибается буквально на каждом шагу! Ошибается на уровне обычных повседневных поступков и задач, ошибается по мелочам и по крупному, ошибается везде, куда сунет нос, и везде, к чему приложит руку. Ошибки человека неотделимы от него и сопутствуют всему течению его жизни, как обязательный привесок любых его дел.

Как у него это вообще получается? Рассудочное сознание и логическое мышление должны напрочь исключать любую возможность ошибок – они же для того и созданы! Или, в крайнем случае, они должны допускать ошибки только в качестве чего-то, слабо вероятного и мало ожидаемого, но только не в качестве привычного элемента чуть ли не каждого третьего шага.

Почему же – наоборот?

Присмотритесь к животным – они практически не ошибаются! При всем их низком интеллекте и при всей их слабости в рассудочном мышлении – животные не совершают никаких ошибок! Более того – систематически ошибающееся животное мы сразу же признаем больным и вовлекаемся в тревожные мысли! Мы предполагаем, что оно (говоря прямо) ненормально.

Но для себя, для систематически ошибающихся, мы делаем исключение и полагаем, что мы нормальны! Не пора ли повысить степень пристрастности?

Если в изложенной нами истории о Галифаксе, на мостиках, вместо капитанов, поставить обезьян, то они расколошматили бы свои корабли, может быть, даже и быстрее, чем люди, но они расколошматили бы эти корабли согласно полному непониманию смысла своих действий. Люди же сделали то же самое вопреки тому смыслу, который вкладывали в свои действия. Вот эта разница и поражает – человек делает то, чего нельзя делать, для того, чтобы получилось именно то, что можно. Именно вот это свойство человеческой ошибки является самым непонятным и абсолютно необъяснимым – человек, заранее зная все пагубные последствия какого-либо поступка, совершает его как абсолютно безобидный и даже полезный для данной ситуации, акт.

Откуда эта слепота?

Ладно, когда люди ошибаются, так сказать, по дурости. Но когда ошибку совершают, хорошенько подумав, да, к тому же, надумав в итоге, что вот именно это, наихудшее из возможных, вдруг обернется чем-то наилучшим, здесь причина ошибки – предельно таинственная. А таких, таинственных по происхождению, ошибок, человек совершает больше, чем птиц пролетает над его головой.

Далеко ходить не будем, приведем цитату: «…сегодня парк торгового флота – 57 тыс. с лишним крупных судов, и каждые три-четыре дня из-за ошибок в навигации одно из них сталкивается с другим или садится на мель». Цитата из книги Демидова «Время, хранимое как драгоценность» (публикация 1999 года). За мостиком каждого из судов – специалист… И каждый специалист ошибается не специально, а делает что-то такое, чтобы как раз ошибки не произошло…

Существует невероятная статистика производственных и бытовых взрывов газа, которые происходят по одной и той же фабуле: приезжает аварийка со специалистами (!!!). Специалистам (!!!) темновато в помещении, которое по инструкции обесточено, и кто-то из них достает зажигалку, чтобы сориентироваться… Уточним – это делают не прохожие с улицы, а специалисты по устранению утечек газа!!!

Список идиотских поступков и абсурдных историй сейчас можно было бы открыть, но никто из нас не сможет назначить время, когда его можно будет закрыть. Потому что список будет продолжаться бесконечно – горизонт осведомленности любого из нас позволит пополнять его безостановочно. Для затравки, например, можно было бы привести паноптикум курьезов из всем известной премии Дарвина, вручаемой ежегодно за самые безголовые деяния. А затем продолжить историями собственной жизни и жизни знакомых.

Однако если мы сейчас увлечемся такими мелочами, то уйдем слишком далеко от главного. А главное на нынешнем этапе состоит в том, что мы, исходя из вышеизложенного, должны окончательно сформулировать первый и, лишенный субъективизма, вывод нашего исследования – ошибки системно предпринятого поведения есть некая тайна, поскольку системно предпринятое поведение должно осуществляться безошибочно. Потому что системно предпринятое поведение должно реально оценивать последствия своих поступков.

Однако, анализируя произошедшее в Галифаксе, можно попытаться обойтись и без тайны, если вспомнить, что человек иногда ошибается в последствиях своих поступков только потому, что эти последствия ему не столь уж очевидны заранее. Ждал одного, а вышло совсем другое. Такое бывает, и довольно часто. Например – познакомила своего парня с лучшей подругой… Или – продал имеющуюся квартиру и вложил деньги в строящийся дом… Или – надумали поделиться большой радостью с друзьями… И так далее. Во всех этих случаях последствия предвиделись совсем иными, и ошибка здесь естественна без всяких экивоков на тайны.

Однако данное объяснение не подходит для случаев, в которых человек поступает вопреки очевидности, прекрасно зная о неминуемости результата. Как в Галифаксе. Ведь в Галифаксе никто даже и не должен был угадывать какие-либо последствия своих поступков, потому что последствия каждого поступка в судовождении не составляют тайны – они известны все наперечет. Эти поступки (с их последствиями) учтены тысячелетним опытом мореходства и тысячекратно проштудированы в морских школах. А правильные и безошибочные действия в этих же школах отрабатываются до уровня автоматизма, когда думать вообще не полагается. Все действия капитанов, лоцманов, штурманов, диспетчеров, вахтенных и т.д. строго регламентированы и всегда выполняются по неукоснительным установлениям. На импровизацию им изначально ничего даже и не отводится. Так что на неведение исполнителей тут не свернешь.

Эти самые исполнители, да и вообще все люди на море, если они причастны к поступкам такого ранга ответственности, годами натаскиваются только на регламентированные, а не на произвольные, действия. И тем более их не учат действовать наугад – что выйдет. Вся конструкция морских правил как раз приоритетно базируется, прежде всего, на принципе исключения тех ситуаций, которые могут оказаться катастрофически необратимыми. А уже потом в обучение закладываются приемы и навыки, способствующие эксплуатационным процессам. Сначала человека готовят никогда не делать того, чего никогда нельзя делать, а уже потом рассказывают, как вести профессиональную деятельность (перевозить людей или грузы, и т.д.).

Но в описываемой нами ситуации все профессионалы, как один, начиная еще с порта Нью-Йорка, делали только то, чего нельзя никогда делать!

Почему эти и другие профессионалы ошибаются там, где последствия ошибки для них изначально очевидны и непоправимы? Каковы еще могут быть причины подобных ошибок? И есть ли они вообще?

Есть. Есть человеческие ошибки еще одного источника, который нельзя относить к версиям психической несостоятельности – это случайности в поступках людей. Самые обычные непреднамеренные случайности. Подобные случайности возможны, и они имеют свой вполне объяснимый повод – недостаточная концентрация внимания на совершаемых действиях. Кто из нас не оступался на ровном месте? Кто из нас не бросал оторванный хвостик клубники в рот, а саму ягоду в траву? Кто не включал заднюю передачу вместо первой или не закуривал сигарету обратным концом – с фильтра?

Здесь – огрехи низко контролируемого, машинального поведения, где физиология смешивается с сознанием, и делает его бездумным. И если нужен крайний, то вот он вам этот крайний – слабый контроль рассеянного сознания.

Да, такое бывает. Но для того случая, который мы избрали к рассмотрению в начале нашего разговора – в Галифаксе – этот аргумент не действует. Моторно-бездумное поведение возможно и на море, но не подряд же в серии действий, потому что множественная ошибочность полумашинальных или машинальных действий рассеянного сознания вообще редко возможна – это всегда вопиющий и единичный прецедент, после которого рассудок встряхивается и тотчас возвращается к самоконтролю.

Кроме того, следует сказать, что машинальные ошибочные действия, если и совершаются, то совершаются они в рутинной обстановке, где внимание угасает именно по причине низкой эмоциональной вовлеченности в происходящее.

В Галифаксе же ситуация была эмоционально напряженной с самого начала – с момента погрузки. По меньшей мере, французский капитан не каждый день и не в каждом порту получал такого рода груз, чтобы рутинно, по машинальной рассеянности, забыть о проходах к пожарному насосу и к якорной лебедке. Можно на 99,99999% предположить, что он вообще никогда ранее не пускался в плавание с такой оригинальной начинкой. Однако он умудрился сделать всё возможное, чтобы именно в этом рейсе, именно на его корабле вариант борьбы с огнем был навсегда исключен из возможной практики.

Перед входом «Монблана» портовая администрация Галифакса также была неприятно взбудоражена особым характером груза, и также не совершала ничего полусонно-механического. Однако и эти, подстегнутые особым тонусом ситуации, профессионалы, не сделали минимально необходимого для такого случая – не развели по времени вход и выход двух огромных судов в переполненной зимней гавани всего флота Канады. Диспетчер порта через канонерскую лодку дал одновременный сигнал на движение двум стометровым кораблям по одному и тому же фарватеру, шириной в несколько десятков метров, за невидимыми границами которого стояли мины, защищающие порт от чужаков.

Ничего рутинно машинального не делала не только портовая администрация, но и лучший лоцман Галифакса, которого за полусутки перед этим специально отправили переночевать на «Монблан» – пусть полежит и подумает, как он всё завтра сделает.

Но лучший лоцман не сразу лег в постель, а долго за полночь отрабатывал вместе с капитаном все возможные варианты непредвиденных ситуаций. И даже после этого он пошел в каюту не сразу, а, стоя на палубе, несколько раз мысленно проделал весь путь «Монблана» от входа до швартовки (так, по крайней мере, он заявлял на следствии, и в это можно поверить).

Но и эти двое (лоцман и капитан) утром не сделали того, что должны были сделать самым естественным образом – подождать пока выйдет бешеный «Имо», быком несущийся на максимальном ходу из-за простоя, а затем уже по спокойной воде войти самим. «Имо» шел с превышением всех скоростных ограничений Адмиралтейства для передвижения в гаванях, он шёл со скоростью, вообще максимальной для «Монблана»! С «Монблана» это видели, но не посторонились.

Итак, все исполнители на всех уровнях были сосредоточены и принимали решения, оптимальные только для того, чтобы корабли не столкнулись, а оказалось, что каждое решение оптимальным образом привело к тому, что корабли столкнулись! Причем многое из того, что делалось – было недопустимо с точки зрения всех существующих предписаний, но делалось это во имя этих же предписаний!

В этом есть какая-то тайна.

А тайна состоит в том, что необходимость, которая сложилась для всей трагедии от начала и до конца – от начала и до конца же пришла через действия людей, но не через их психику, потому что психика хотела совсем другого.

Именно в этом видится большая тайна – в расхождении намерений психики с теми действиями, которые эта же самая психика произвела частями подвластного ей тела. Тайна сокрыта в том, что человек здесь – единственный исполнитель катастрофы, потому что никаких естественных или внешних человеку причин во всём случившемся не было! Ничто не подталкивало человека к произошедшему, кроме чего-то, что есть внутри него самого.

Всё, что было сделано, было сделано самим человеком от начала и до конца, но, что же руководило здесь каждым человеком от начала и до конца, если мы точно знаем, что от начала и до конца каждым из них руководило желание как раз обратного?

Если мы способны проникать в смысл происходящего чуть шире, чем это видно на отдельных этапах событий, то мы не можем не увидеть, как по всей линии действий, причастных к катастрофе, просматривается какой-то управляющий код, приводящий отдельные частные решения к исполнению глобально заданного результата – столкнуть суда, поджечь «Монблан» и погубить как можно больше народа. Ибо такое количество случайностей, включая и, невиданные вообще для этих широт, природные аномалии, нанизаться друг на друга в одну цепочку не могут – вплоть до того, что бензол по стометровой с лишним палубе потек именно в крошечную пробоину борта (три квадратных метра!). Если есть хоть какая-нибудь способность видеть за очевидным нечто совсем уж не очевидное, то в данном случае эту способность даже не приходится сильно напрягать. Особенно если добавить ко всему происходящему еще одну линию происшествий, задержавшую «Имо» в Галифаксе. Представьте себе еще одну цепь событий, не позволившую ускользнуть «Имо» от судьбы (а кто, как не все те, кто был на «Имо», и кто, как не все те, кто грузил «Имо», хотели, чтобы всё пошло по графику!!!), и в этой грандиозной картине совпадения этих кораблей в одной точке мирового океана вы не сможете найти ничего, что позволило бы облечь ответственностью за этот случай. Слишком многое здесь совпало слишком «удачно».

Вообще, всё, что случается, случается только потому, что к этому сложилась какая-то необходимость. Без необходимости реальность будет вечно плодоносить каким-либо событием, но никогда им не разродится. В Галифаксе разродилась. Что за необходимость привела к этому?

Во всей этой истории без особых усилий можно увидеть, что это была необходимость, представлявшая собой длиннющую череду действий, которая по какому-то сценарию подчиняла себе даже атмосферные явления.

Но если убрать верхний мистический слой случившегося, то об остальных причинах произошедшего следует сказать, что это была необходимость, которая не складывается мгновенным случаем сложившихся прямо сейчас и прямо из ничего, причин. Это была необходимость, которая зарождается в глубоком удалении предшествующих событий и формируется из разрозненных, вроде бы малозначимых обстоятельств, которые, развернувшись в своей логической последовательности, в итоге громыхнут неожиданным, но удивительно слаженным аккордом всех, взятых ранее по отдельности, нот.

И главным во всей этой целесообразно сложившейся необходимости является то, что вся эта цепь причин зародилась, развилась и неумолимо реализовалась именно в психике человека!

И это есть действительный факт реальности – вся паутина событий сплетена только самим человеком.



Но эта целесообразная необходимость не могла придти из психики человека, поскольку эта же самая психика в это же самое время хотела совсем другого!

И это тоже есть действительный факт той же самой реальности – каждый из тех, кто плёл узор этих событий, хотел сплести совершенно противоположное тому, что делал в каждый свой момент.

И если мы способны увидеть несопоставимость этих двух, совершенно очевидных, фактов реальности, то мы способны сделать вывод и о том, что, следовательно, какая-то иная психика пришла и подчинила себе психику людей, раз уж человеческая психика хотела одного, но делала совсем другое.

Негодующим сейчас на это высказывание, следует обратить внимание, что они гневаются на очень простой логический вывод: если мы имеем два действительных факта реальности, которые не могут одновременно располагаться в одном источнике, то у одного из этих действительных фактов должен быть какой-то другой источник.

И, если мы понимаем, что логически однозначно следует разместить в психике человека тот факт, что человек не хотел ничего из того, что произошло в Галифаксе, то второй действительный факт длинной цепи психических решений, не вытекающих из намерений психики человека, должен располагаться в другой психике.

В какой? Это – тайна.

Сейчас эта тайна может показаться слишком скороспело выисканной или недостаточно обоснованной. Но сейчас и далее нам следует быть смелее, ибо ничто кроме смелости не поможет нам понять, что вопрос признания какой-либо тайны в очевидно происходящем – это не вопрос нашего личного выбора.

Во-первых, это вопрос простой логики, как мы видели выше, и мы будем теперь к этому привыкать (к убедительности простой логики). А, во-вторых, от неуверенности собственных оценок тоже надо избавляться, потому что видеть тайну – это не особый дар особых людей, а обычная способность обычных людей проникать в смысл буквально происходящего на наших глазах.

Или в буквальный смысл происходящего на наших глазах. Только в этом всё и дело.

Глава 3. Буквально формально


Следует честно признать, что человек всегда достигает результатов любого дела, даже если он имел в виду совсем другие результаты.
Итак, интересная версия по итогам первых размышлений о человеческих ошибках – человек является игрушкой в руках таинственных сил и совершает поступки по их предначертанию, думая, что делает это по своей собственной воле. Чья-то воля или незаметно подчиняет волю человека, или каким-то хитрым образом умудряется заставить человека совершить то, чего он не хотел.

Хотя всё это всего лишь версия, но это версия непростая, и, чтобы дать ей шанс, начнем издалека, допустив еще одно объяснение ошибок человека – ситуации, вызванные эмоциями, когда человек не отдает отчета своим действиям. Это так называемые состояния аффекта. Вспылил человек, вышел из себя, а когда пришел в себя – то всё вокруг уже другое, и все вокруг клянутся, что всё это дело его рук.

Но в нашем случае никакими аффектами и не пахло – капитаны были на обычной работе и должны были сделать то, что они делали сотни раз: разминуться по курсу и отправиться каждый по своим делам и за своей личной славой. Но они этого не сделали, и славу поделили.

Эмоции могли бы охватить Ле Медэка, капитана «Монблана», учитывая то, что он знал о своём грузе. Но ведь совсем не его безотчетные эмоциональные действия привели к столкновению, а вполне отчетные действия капитана «Имо», который вообще не знал, что там за груз на борту встречного француза (груз был секретный), и совсем не волновался по этому поводу. Он вез уголь, и он был из тех людей, которые, если сказали, что привезут уголь, то они его привезут.

Но именно этот капитан целенаправленно и скрупулезно, полностью отдавая себе отчет в каждом своем поступке, сделал всё, чтобы врезаться в «Монблан». То, что он сделал – это вообще трудно понять, ставя себя на его место. Это можно понять, только глянув на весь процесс со стороны. Давайте глянем, и нам это сразу же многое прояснит.

Допустим, что на момент произошедшего в Галифаксе, мы летели бы в самолете над местом событий и посмотрели бы вниз. Что бы мы увидели, не зная предыстории процесса?

Мы бы увидели, как внизу, одновременно рванулись с места и понеслись друг на друга два громадных корабля, одинаковых по размеру. Когда они сблизились лоб в лоб, то один из них, вдруг, совершил отворот в сторону и попытался уклониться. Второй тут же кинулся за ним и почти догнал, но за каких-то 50 метров до соприкосновения упустил: противник ловким маневром вновь ушел с линии атаки. Но радость его была недолгой – нападающий акробатически извернулся и ударил в бок.

Что бы мы подумали, глядя на это сверху, и пролетая по своим делам? Мы бы подумали: «Или идет дуэль между капитанами, где оружием выбраны корабли, или проходят соревнования, вроде гонок на выживание». По меньшей мере, по буквальному смыслу происходящего мы бы имели право подумать именно так.



Формально, по внешнему виду, столкновение в Галифаксе выглядит как задуманное, организованное и осуществленное с завидным мастерством, как минимум одним из капитанов. Это факт, который невозможно устранить никакими рассуждениями. И только знание того, что всё произошло непреднамеренно, что всё произошло по ошибке, заставляет нас отмести формальную оценку случившегося.

Следовательно, ошибки – это те основания, по которым мы здесь отбрасываем буквальный смысл происходящего, потому что объяснение ошибками даёт нам истинную оценку случившегося. Объяснение ошибками, таким образом – это то, чем побеждается в нашем сознании буквальная формальность происходящего. И если мы логически были безупречны, а надеемся, что это так, то мы должны признать, что



если бы не конкретное объяснение ошибками, то мы должны были бы принять формальное объяснение событий, проистекающее из их буквального вида в их внешней канве.

Мы очень часто по разным причинам отбрасываем буквально формальное в происходящем и принимаем вместо него неформальное. Например – человек на наших глазах слабеет, оседает, валится с ног, его лицо искажается серией конвульсивных судорог, у него запирает в груди дыхание, он беспомощно глотает воздух широко раскрытым ртом, его глаза закатываются, тело слабеет, способности к движению гаснут, мозг проваливается в темноту, он весь оседает и голова его безвольно падает… И вот – человек недвижим, ничего не видит, ничего не слышит, не реагирует на прикосновения, не отвечает на контакт, и нам не остается ничего другого, как только укрыть его потеплее и оставить в этом состоянии до утра, пока он не выспится окончательно – человек зевнул несколько раз, и заснул, не выпуская из рук пластикового Бэтмена.

Так мы преодолеваем своим миросозерцанием внешнюю формальность буквально происходящего, поскольку знаем истинный внутренний смысл того, что происходит на наших глазах. В нашем миросозерцании есть нечто, раскрывающее внутренний, не формальный смысл происходящего с помощью различных дешифрующих представлений.

Или вот такой, менее драматично разворачивающийся, пример преодоления внешней формальности нашим сознанием:



Сколько людей не смотрели бы на этот рисунок, ни один из них никогда не скажет, что у владельца стола с головой не всё в порядке, потому что он сделал трапециевидную столешницу. Стол на этом рисунке формально выглядит косоугольным, но мы-то знаем, что он прямоугольный! Потому что у нас на это есть некая система дешифрования истинного образа предмета, с помощью которой мы выходим за внешние очертания видимого и преодолеваем формальный отпечаток первого знакомства. Благодаря этому, в неформальном истолковании мы начинаем знать еще что-то, чего нет в буквальном явлении, чтобы знать его правильно.

То же самое происходит и в таких случаях, как сужающаяся вдали колея дороги, маленькие самолетики в небе, внешне одинаковые размеры Луны и Солнца, собственное плоское изображение в зеркале, перспектива на картинах, один и тот же человек (актер) в разных ролях, и т.д. Так же легко мы преодолеваем и внешний смысл языковых формул, дешифруя их абсурдную бессмысленность и понимая, что сухое вино совсем не сухое, а вор-карманник ворует не карманы; что кино никуда не «идет», а «перекусить на бегу» это не лязгнуть зубами обо что-нибудь, не останавливаясь; что голова, которая кружится, стоит на месте, что намылить шею, вогнать в краску, ударить в грязь лицом, дать на орехи, накрутить хвоста и т.д., это совсем не то, что нам сообщает буквальная формальность слов.

И даже такие действия людей, которые по внешнему виду можно было бы объяснить только лоботомией, например: бурные аплодисменты, застольные танцы, оральный секс, болельщики, гримасы меломанов, парадно-строевые движения военных, лепетание взрослого с грудным малышом, физкультурные порхания на балконе и т.д., мы также уверенно переводим из их внешней психопатичности в некий неформальный внутренний смысл.

Абсолютный пример этого эффекта – бои без правил, которые по буквальному виду представляют собой грязную драку, но по неформальному смыслу есть культурное, безопасное и честное состязание.

Так работает наше сознание – оно преодолевает внешний узор происходящего и конструирует из него представления, соответствующие его внутреннему смыслу. То есть это всё правильно и нормально, потому что здесь происходит раскрытие какого-то внутреннего смысла, который есть смысл действительный.

Разбираться, как это происходит в сознании, нам сейчас не нужно, да и трудно было бы сделать не сбивающими с толку аргументами. Однако нам достаточно понять, что смысловая схема этого приема выглядит вполне магистрально – формальный смысл события преодолевается только на том основании, что у сознания есть собственное понятие о внутреннем смысле факта, противоречащее его буквальному смыслу (внешнему).

Однако здесь настораживает следующее – сознание делает это настолько автоматически, что критическая фаза в составе данного приема отсутствует полностью. Нетрудно заметить, что логической работы здесь не происходит, поскольку все эти ассоциативные представления, отвергающие внешнюю картину факта, уже лежат в сознании наготове. Эти ассоциации есть результат или приобретенного опыта, или врожденного знания и поэтому проверочного элемента для правомочности их применения нет, и не предполагается – всё происходит машинально и без конфликта, как с правдой, так и с ложью. Сработала ассоциация – и вперед!

Но каждый ли сейчас уверен, например, что на рисунке, который мы приводили выше, стол действительно прямоугольный, а не косоугольный? Мы ничего не знаем про этот стол, и он может оказаться настолько же косоугольным, насколько и прямоугольным. Рисунок был бы тем же самым в обоих случаях. Но разве кто-либо приостановился, чтобы проверить своё знание об этом? Разве кто-нибудь усомнился? Нет! Так работает архивная ассоциация.

Таким образом, автоматическое преодоление внешней формальности события есть всего лишь критически не оцениваемое применение архивных ассоциаций, предварительно содержащихся в сознании. И нет никакой гарантии, что подобная актуализация архивных данных происходит в соответствии с действительным смыслом происходящего.

То есть – возможна ошибка, когда, например, внешний смысл мог бы неправомерно отвергаться и неправомерно заменяться каким-либо неформальным смыслом. Это может случиться в том случае, если событие не содержит в себе никакого внутреннего смысла, противоречащего его буквальному смыслу.

Это может произойти просто по ассоциативному характеру самой мыслительной операции. Она, эта операция, по своей сути, просто бессмысленна в своём автоматизме, потому что критически ничего не анализирует. И может случиться так, что буквальный смысл события полностью соответствует действительно происходящему, но мы придаём событию какой-то ложный смысл, извлекая этот смысл откуда-то из запасников своих ассоциаций «по аналогии». В этом случае мы искажаем буквальную картину жизни, насильно навязывая ей некую ассоциацию из головы.

Попробуем посмотреть, как это бывает.

Например: два человека играют на скрипке. Один играет в роскошном концертном зале прямо перед рампой, а другой в подземном переходе прямо перед собственной шляпой. Здесь наше сознание сразу же двумя разными ассоциациями дает нам два разных объяснения для каждого из случаев: в первом случае это высокое искусство, а во втором – попрошайничество. На первый взгляд всё очевидно: внешняя формальность у обоих случаев одна и та же (человек играет на скрипке), но для концертного зала мы принимаем одно объяснение (ассоциация с высоким искусством), а для улицы совсем другое (ассоциация с нищенством).

Но на самом деле это есть не более чем заблуждение, вызванное автоматизмом ассоциаций. Потому что, если посмотреть глубже, то истинный смысл происходящего один и тот же для обоих случаев – и там и тут человек играет на скрипке, чтобы заработать денег. Ведь первый скрипач тоже не играет в этом случае на дому для друзей, или на высокой горе для всего мира. Он играет на сцене за деньги. Точно так же, как тот, который играет для прохожих на сцене поземного тротуара.

Да, скрипач на сцене играет виртуозно и сочетает низкие цели с целями высокого искусства. Но кто сказал, что скрипач в переходе играет менее виртуозно? И кто сказал, что он чужд целям высокого искусства?

К тому же, понятие высокого искусства для платных выступлений вообще относится к разряду весьма растяжимых. Если посмотреть на то, за что люди готовы платить деньги, то для одних высокое искусство это «Венгерские танцы» Брамса, а для других нет ничего лучше канкана в скрипичном переложении. И если бы в концертный зал ходили только те, кто готовы проплачивать только скрипичное переложение канкана, то скрипач прямо перед рампой играл бы только это высокое искусство. А другое высокое искусство играл бы дома. Или на высокой горе.

Таким образом, высокое искусство, как истинный смысл происходящего, здесь находится под очень даже большим вопросом, а вот попрошайничество в обоих случаях составляет действительную сущность бытия обоих скрипачей, правда, в двух контрастно разных ситуациях.

Естественно, что легитимность и твердая предоплата здесь находятся в явном различии, но во всём остальном это одно и то же. Таким образом, проникая в истинный смысл происходящего, мы видим, что неформальное объяснение первой ситуации (в концертном зале) нам навязано социальными клише общественного сознания и является ошибочным.

Несмотря на то, что глубоко копать данный пример не было никакой социальной необходимости, мы, все-таки, потрудились не зря, ибо нам теперь с очевидностью ясно, что критерий отрицания внешнего смысла событий должен находиться только и только в логическом определении истинного смысла происходящего, а не в каком-то неосознанном скольжении по автоматическому подбору ассоциативных замен.

Таким образом, автоматическое объяснение ассоциативными заготовками – это не есть абсолютно оправдывающий себя метод распознавания истины. Не всегда следует доверять естественному потоку своего сознания, потому что оно очень хорошо нас обманывает.

И всю эту работу мы проделали только для того, чтобы далее очень основательно заявить – именно такой обман происходит, когда мы преодолеваем буквальную формальность происходящего с помощью объяснения его ошибками! Наше сознание здесь очень хорошо нас обманывает.

Потому что, когда мы пытаемся преодолеть внешний смысл происходящего с помощью объяснений его ошибками, то мы во внешней канве событий ничего не дешифруем и ничего не переводим ни в какой иной, внутренний, истинный или неформальный смысл. Буквальный смысл происходящего здесь никуда не исчезает, меняется лишь наша оценка происходящего!

Для пояснения этого рассмотрим теперь два других случая – один человек погиб от тока, и другой человек погиб от тока. Первый самоубийца, а второй ошибся и прикоснулся к оголённым проводам не с большим желанием, чем это сделали бы мы сами. И в первом и во втором случае, формально, по внешнему виду, произошло то, что человек полез к проводам, и его убило током.

А если неформально? То есть, если мы знаем, что во втором случае произошла ошибка, и полагаем теперь, что данное неформальное объяснение придает факту совсем другой смысл. Что-то изменится для истинного смысла факта в этом случае? Выявится ли какой-либо новый неформальный смысл произошедшего относительно его буквального смысла? Преодолевается ли здесь буквальный смысл факта каким-либо другим его смыслом, который станет утверждать, что произошло не то, что мы увидели из внешне происходящего?

Нет, не преодолевается. Исчезнет ли здесь буквальный смысл происходящего, когда мы объясним его ошибкой? Нет, не исчезнет. Потому что буквальный смысл происходящего полностью соответствует его действительному смыслу и остается буквально тем же самым слово в слово – человек полез к проводам, и его убило током. Даже если он и полез туда по ошибке.

И наша оценка этого происшествия в двух разных случаях не влияет на определение истинного смысла никаким образом, и никак не может его изменить. Истинный смысл здесь, хоть в формальном понимании, хоть в неформальном объяснении, остаётся одним и тем же в обоих случаях и никогда другим не будет. Те, кто готовы с этим поспорить, пусть соберутся вместе и сделают нового, точно такого же человека, который по ошибке полез к проводам, и его убило током точно так же, как убило того, кто полез к проводам специально.

Пусть попытаются. Мы им помогать не будем – это не наша ниша. Мы будем исходить из того, что формальный смысл внешне происходящего не подтачивается никакими ссылками на ошибки, и, следовательно – наше миросозерцание, постоянно пытающееся, по моде других случаев, подменять буквальный смысл события каким-либо иным смыслом с помощью аргументов об ошибках – ошибочно.

Мы в этих случаях мыслим неправильно и понимаем мир неверно, потому что собственную оценку принимаем за смысл происходящего.

Приведем другой пример – человек отправляет важное письмо по электронной почте и ошибается в какой-либо букве адреса (е-мейла). Что здесь произошло в буквальном смысле? Внешне, формально, по откровенно доступному всем буквальному смыслу, этот человек отправил своё письмо «на деревню дедушке». Но мы-то знаем, что он не хотел отправлять письмо «на деревню дедушке»! По крайней мере – не в этот раз. И тогда мы неформально объясняем происшедшее – человек не отправлял письмо «на деревню дедушке», человек ошибся! А теперь посмотрим, что у нас получилось после этого объяснения: у нас получилось следующее – человек отправил своё письмо «на деревню дедушке». Хотел он этого, или не хотел по нашей оценке – это ничего не меняет, потому что внешний смысл его действий полностью соответствует истинному смыслу произошедшего. Разве что-то изменилось в буквальном смысле произошедшего, когда мы объяснили его с помощью ошибки? Разве письмо тут же переадресовалось? Нет, не произошло ничего такого, что позволяло бы отрицать внешний смысл и предполагать вместо него какой-либо другой.

Поэтому, как ни объясняй что-либо случившееся ошибками, но формальный, внешний смысл этого случившегося, всегда остается тем же самым – буквальным, единственным и достоверным.

Таким образом, если забыть об этом ложном аргументе – об ошибках – то вся цепь психических решений, заботливо сложившихся в такой знаменитый факт, как «Взрыв в Галифаксе», должна пониматься так, как она выглядит буквально: некто, но не человек, используя человека, тщательно продумал и, дергая человека, как марионетку, реализовал этот грандиозный во времени и тщательно организованный, план. Но ни один из нас легко и свободно не пойдет на признание этого факта, потому что, привлекая в качестве объяснений некие человеческие ошибки, мы будем упрямо утверждать, что этот факт есть совсем не то, что он есть, несмотря на то, что он ничем другим быть не мог вообще и в принципе.

Рассмотрим этот парадокс мышления подробно. Что делает сознание, когда видит нечто, случившееся по ошибке? Оно сопоставляет два плана этого события – один план сознания содержит некое виртуальное событие в его идеальном виде, как оно предполагалось бы, не произойди ошибки. А другой план сознания содержит реально произошедшее событие в его практической реализованности по итогу ошибки. Например, водитель выехал на встречную полосу и врезался в автобус – это есть реальное событие. А сознание сопоставляет это реальное событие с его виртуальным вариантом, в котором водитель дисциплинированно доехал до самой Казани, ни разу не выскочив на встречную полосу.

Теперь посмотрим, что происходит не в дымках сознания, а в самой ошибке водителя по её земному факту – в ней происходит цепочка осознанных действий, которые реализуют определенную цель, на которую была направлена последовательность именно этих, разумно организованных манипуляций. Тот же водитель совершил не просто ошибку как таковую, в виде некоего объемно выраженного факта, не подлежащего разложению на этапы. Нет, он совершил ошибку в виде ряда последовательных и осознанно волевых операций – повернул руль, прибавил газу, включил поворотник, глянул в зеркало и т.д. Он совершил сложный и обдуманный маневр, состоящий из серии намерений и желаний, при явном намерении и желании совершить именно эти реальные действия, а не какие-либо другие. Если бы у него не было этих намерений и желаний, то и действий, соответствующих им, его тело не совершило бы.

А теперь опять вернемся к сознанию, и вспомним, что внутри сознания всё еще мерцает живыми красками некое идеальное событие, которое не произошло, и для которого теперь безвозвратно не сложилось никакой необходимости. Это событие так и останется теперь жить только в голове, но к этому теоретическому событию уже прибавляется некое реальное событие, которое реализовалось на дороге, поскольку к нему сложилась необходимость из реальных действий водителя (ошибочных). И что же сознание со всем этим делает? Оно берет и оттуда, и отсюда понемножку, накладывая виртуальное на реальное, и, рождая ментального кентавра: сознание признаёт, что причина аварии содержится в реальных действиях водительского тела, но причиной реальных действий водительского тела не могли стать психические намерения этого водителя, потому что водитель не мог иметь в себе подобных намерений. «Не самоубийца же он» – говорит нам сознание. И объясняет всё ошибкой!

Таким образом, сознание создает удивительнейший парадокс: ошибочные действия водительского тела реальны, так как они уже произошли, но психические намерения, без которых эти действия не случились бы – нереальны, потому что их не было, этих намерений. Без этих намерений, конечно, ни руль не повернулся бы, ни педаль не придавилась бы, но… не было этих намерений. Потому что иначе, только как безумными, эти намерения не назовешь. Поэтому этих намерений не было.

То есть, ошибочные действия тела есть, а ошибочные намерения, без которых эти действия никогда не происходят – отсутствуют.

Полный абсурд, да?

Но наше сознание ничем не смущается, и создает себе вот такой логически противоестественный образ из смешения реально произошедшего с тем, что должно было произойти в сфере предположений. И чем же объясняет сознание подобный слепок реального и виртуального в одной совместной оценке события? Тем, что в соответствии с идеальными намерениями, человек должен был сделать совсем не то, что он сделал, но у него как-то само получилось!

Естественно, что о «логике» подобного объяснения можно всерьез даже и не заикаться, потому что череда непростых и разумно организованных действий не может осуществляться «как-то сама». Последовательность физически сложных манипуляций по управлению автомобилем может происходить только в результате разумных намерений и в результате серии одноцелевых психических команд, предваряющих именно эти действия, а не какие-то другие. Само подобное не происходит.

А если подобное не происходит само, то логика здесь неумолима – если без этих разумных намерений простые действия тела невозможны, а источника намерений в своей голове мы не находим, то мы должны естественным образом допустить, что у этих намерений есть другая голова. Тело наше, а голова им командует другая.

Такой вывод требует определенного почтения только тогда, когда он логически непротиворечив, а еще лучше, когда он логически неизбежен.

С логической непротиворечивостью здесь всё понятно: логически абсурдно было бы как раз обратное – если бы человек совершал некие действия, обладая при этом намерениями к совершенно иным действиям. Вот это как раз-то было бы логически совершенно абсурдно! А у нас логика вполне проста – какие действия совершил, такие намерения и должен был иметь.

Следовательно, человек должен был иметь намерения, либо к тем действиям, которые исполнили его руки и ноги, либо он совсем не должен был иметь никаких намерений, и тогда ничего не произошло бы. Но, поскольку, человек эти сложные разумные действия совершил, но намерений к ним не имел (и то, и другое верно), то через человека эти действия совершил кто-то другой, не менее разумный. Потому что действия такого сложного порядка могут происходить только при соответствующих разумных намерениях.

Мы еще раз повторили весь ход доказательств, чтобы окончательно уяснить, что обошлись без мистики и с логической непротиворечивостью ладим. А как с точки зрения логической неизбежности?

А с этой точки зрения не столь уж неизбежно утверждать, что в человеке действуют чужие намерения, опираясь на те основания, что у самого человека этих намерений нет. Потому здесь вполне уместно возражение, указывающее на определенную вероятность самостоятельной ошибки человека безо всякой там темной воли со стороны. То есть, говоря более точно, можно сказать, что ошибка может произойти и в психике самого человека – кто туда заглянет?

Мы сейчас заглянем. Если за чем-либо другим лезть в сумрак собственной психики бывает и бесполезно, то за причиной ошибки – вполне допустимо. Потому что ошибка должна иметь свою ясную причину – неправильный расчет ума или недальновидное заблуждение воли. Или то, или это. Потому что, если сейчас кто-либо начнет наводить тень на плетень в вопросе о причине ошибочного поступка, то это будет нам только на руку – если причина темная, то почему ей не быть тем, что мы предложили выше (чужое вмешательство)?

А если мы, сообразуя все обстоятельства, признаём, что ошибка, как последовательность сплоченных поступков во имя единой цели, должна иметь свои понятные основания в собственном разуме и в собственной психике, то причину ошибки вполне можно найти.

Ведь она, эта причина ошибки, зарождается в мыслях и намерениях еще до того, как ошибка свершилась физически, она (причина ошибки) зарождается и появляется чуть загодя, там, где непосредственно в каком-либо конкретном психическом моменте происходит принятие решения. Если всё это происходит в нашей психике и только силами нашей психики, то мы всегда должны найти этот момент принятия ошибочного решения и определить все поводы, которые к нему привели. Это же наша психика, а не чья-то!

Итак, допустим, что мы обратно-логическим путем найдем, где именно произошел момент психической ошибки, предваривший физическую ошибку тела. Допустим, что мы найдем этот момент первого психического толчка к решению, которое невозможно оправдать никакими объяснениями трезвого характера.

Но в тот же самый момент, когда мы увидим этот наиболее ранний момент, мы тут же увидим, что этот момент – не продукт нашего рассудка и нашей воли, потому что наш рассудок и наша воля подобного противоестественного намерения никогда не допустили бы. Мы сможем увидеть только тот момент психического движения, когда наш рассудок и наша воля приняли в себя готовым это глупейшее по всем основаниям намерение, не успев, или не попытавшись его осознать. Но никакого отправного психического акта, содержащего факт собственных размышлений или собственных веских доводов в пользу безумного намерения, мы не найдем – они невозможны, если мы сами не безумны. А если мы не безумны, то никаких здоровых размышлений и никаких веских доводов своего сознания или своей воли в пользу ошибки мы не найдем – подобные размышления раскрыли бы нам только опасность ошибки, и та не случилась бы. Но она случилась, и, следовательно, физическая ошибка свершилась нашим телом, но психическая ошибка совершилась не по нашему разумению и не по нашей воле.

Таким образом, мы четко обнаруживаем, что отправной психический акт, побудивший нас на глупый поступок, с логической неизбежностью должен входить в нашу психику из какой-то неведомой пустоты и совершенно без согласования с нашим рассудком. Иначе он туда не вошел бы – сознание и воля не пропустили бы.

Итак, у нас вырисовывается интригующая, но сложная картина происходящего в глубинах нашей психики, когда происходит ошибка системно предпринятого поведения. У нас получается, что где-то в нашей психике запускается сложный, но детально точный ход ошибки, которую мы должны совершить по чужим расчетам и по чужой воле.

Таким образом, если мы еще не передумали искать ответы об истинных причинах человеческих ошибок, то перед нами вырисовывается исследовательский путь в глубины психики.

А все знают, что путешествия в глубины психики сегодня не терпят самодеятельности, поскольку этим занимается наука психология. Все знают, что в этой науке можно найти много ответов на разные вопросы про психику и, в том числе, очевидно, и про психическую причину ошибки. И, следовательно, как все сейчас понимают, нам следует обратиться именно к этой науке – к психологии.

Можно даже сказать, что по итогу нашей работы, получается так, что всё предыдущее было лишь подступом к тем проблемам, которые должны теперь решаться наукой психологией.

Сказать можно всё. Буквально всё. И даже это.


скачать файл


следующая страница >>
Смотрите также:
Аннотация краткое изложение содержания книги, статьи и т п
2386.22kb.
Любое краткое изложение экономических идей способствует заблуждениям
7452.42kb.
Требования к оформлению статей
55.22kb.
«Биологические основы резистентности к антибиотикам»
26.6kb.
Взаимосвязанные положения части 4 статьи 31, пункта 6 части1 статьи 33 и статьи 37 Федерального закона от 27. 07
72.4kb.
«Поговори со мною, попугай!»
93.65kb.
Японский журавлик. Памяти Садако Сасаки
113.56kb.
Требуется создать "электронный журнал" (типа экономические новости) на WordPress
15.79kb.
Особенности художественной формы и содержания народных баллад В. Скотта
30.81kb.
Книги «Mathcad и MathConnex для профессионалов»
97.28kb.
Фрагменты Книги для учителя, которая является составной частью умк по курсу «Литература Югры и Кондинского края». Для целостного представления о содержательной стороне Книги для учителя мы посылаем ее
816.68kb.
Аннотация рабочей программы дисциплины
14.31kb.